Вазир ибн Акиф – Прах имени его (страница 14)

Баалатон не помнил, когда так злился, – последний раз, наверное, во время давних перепалок с одним из кредиторов, и то – не настолько. Когда Кири – последняя надежда – сбежала, когда скрылась из виду, злость тут же сменилась апатией, будто раскаленный металл опустили в холодную воду.

Может, Баалатон догнал бы ее, если бы так не мутило, если бы мир не шатался из стороны в сторону. Что за заразу он подхватил в стране Медных Барабанов? Видел, как косятся на него люди, – похоже, какая-то дрянь на коже, на виду.

Хоть на колени падай прямо на оживленной улице, но потерять достоинство под палящим полуденным солнцем в разгар дня – хуже, чем умереть. Поэтому запыхавшийся Баалатон прислонился к стене одного из домов, стараясь не заорать и не заплакать. Он вновь лишился всего, к чему шел, – глупую гонку на потеху судьбе придется начинать с начала. А ведь крылья пламенного феникса так ясно вспыхивали в сознании…

Баалатон гордился своими предками. Они прочной нитью связывали великие державы прошлого – возили товары морями, драли огромные пошлины, соединяли Египет и Междуречье, эти имперские махины, не имевшие в достатке дерева – только ливанский кедр да сокровища Пунта[36] спасали их. А финикийцы, выходцы из Тира и Библа, с песчаных морских берегов, где мокрые следы окрашиваются призрачным пурпуром, придумали, как перехитрить надменных властителей старого мира; без них, финикийцев, мир бы рухнул, и они, прекрасно понимая обстоятельства, делали на них звонкие деньги. Да, Баалатон гордился предками, пусть и смотрел в глубину веков… с заносчивостью. Катастрофа бронзового века переломала миру кости, и не случись она, не попади в ракушку мира морской сор, не родилась бы новая ливийская жемчужина – Карфаген. Его город.

А что теперь он? Жалкий, никчемный, не получил ничего, к чему так стремился… что подумают о нем предки, которыми он так восхищался? Что подумает его город?..

Баалатон потер укус «обезьянки». Какая же дрянь, а он… Эшмун, почему он на нее так злился? Она ведь просто дикарка. Просто девчонка. Он мог только любить женщин, только использовать их, но… откуда в нем это? И все же! Она его укусила! Она не ценит его доброты. Она – последняя… Мысли оборвались от очередного спазма.

Кое-как Баалатон доковылял до дома, но на первом этаже, в зелейной лавке Фивы, его встретила не благодатная тишина, а резкий оклик:

– Баалатон! Какого демона ты удумал?!

Фива, когда злилась, говорила так, что дрожали горы и падали ниц цари. Она схватила Баалатона за плечо и с силой потянула на себя – тот, обессиленный, даже не сопротивлялся.

– Кого ты, идиот, привез с собой из страны Медных Барабанов?! Что за девушка, дурень?! И почему ты… так, а это что еще такое? – Фива коснулась его века.

– Да что ты делаешь! – Баалатон зашипел от боли и резко отвел ее руку. – Зачем же так…

– А, – вздохнула она, лукаво улыбнувшись. – Значит, ты не видел. Ну ничего…

Фива достала медное зеркальце с ручкой и ободком в форме змеи, свернувшейся кольцами. Ничего не говоря, подняла зеркало перед собой – так, чтобы Баалатон сам все увидел.

Увидел – и не поверил.

Вокруг правого глаза вены надулись и позеленели, как и кожа – покрытая чешуей и блестящая. Казалось, глупость – кто-то просто неудачно пошутил, растолок травы, добавил краски и измазал лицо, но потом, даже в мутном медном отражении, Баалатон увидел свои зрачки – покрасневшие и почему-то угловатые, как необработанные драгоценные камни.

– Это… – только и прошептал он, а потом, окончательно запутавшись, сел на один из сундуков. – Все, конец.

– Хоть расскажи, конец чего, глупый ты купец. – Фива забрала зеркало и загремела сосудами с лекарственными отварами.

Баалатон молчал, не готовый озвучить предательские мысли: как же так – вновь сделать огромный шаг, приложить столько усилий, почти коснуться сияющего золотом счастья, а потом будто снова оказаться над краем воющей пропасти, не имея больше никаких дорог, кроме как вперед, к обрыву, в холодную бездну, прямо вниз – ломая крылья надежды.

– Конец всего, Фива! – застонал он. – Глупая женщина, как ты не понимаешь! Я так устал стараться! Так устал падать и вставать! После этой страны Медных Барабанов, после глупого поручения Фалазара я наконец разом обрел все: деньги, возможности. Сначала у меня украли деньги… да я почти уверен, что стараниями старого скупердяя Фалазара, Эшмун бы побрал этих самолюбивых халдеев! И эта глупая дикарка! Обезьянка! Мой трофей! Я мог продать ее или, в конце концов, обменять на диковинную фантастическую тварь, а она сбежала! Искать ее в Карфагене – хуже, чем иголку в стоге сена. Если она вообще останется жива… И теперь еще это!

Баалатон коснулся века и зашипел.

Фива подошла, держа в руках глиняную миску с пахнущей горькими травами мазью. Тут же влепила пощечину – одну, вторую. Посмотрела Баалатону в лицо: стеклянный глаз, как обычно, словно видел вещи далекие, скрытые, мог уловить движения сверхъестественных субстанций.

– Ты скотина-мужлан, Баалатон, решивший сделаться из благородного купца грубым варваром. – Она окунула пальцы в мазь, стала натирать его веки и кожу вокруг глаз. – Я искренне презираю тех, кто торгует людьми, и искренне не хочу презирать тебя. Когда придет время, я хочу, чтобы статуэтка богини Маат не перевесила твое сердце, чтобы ты обрел свою вечность, дурак. А торговля рабами… особенно девушками, сам знаешь для чего… это пережиток старых времен, Баалатон. Их эхо еще здесь, но угасает с каждым днем. Не говори, что не чувствуешь, как мир меняется. Окончательно, бесповоротно. И я мечтаю, чтобы он менялся в лучшую сторону. Видеть величие там, где сейчас руины, идти на поводу у призраков – значит уподобляться Фалазару. Пусть он и твердит, что так лучше, что прошлое – якорь, за который можно ухватиться. Пусть думает, что я – такая же, как он, дочь павших империй, скучающая по великому прошлому. Ты меня понял, Баалатон, купец, сын Карфагена?

Не в силах ответить, он кивнул. Никогда бы не позволил отчитывать себя женщине, но Фива… ей сопротивляться не мог.

– Вот и отлично, – блеснула лукавая ухмылка. – От этих мазей полегчает. Еще дам тебе один отвар. Но, клянусь солнцем, я не знаю, что это за дрянь. Нужно… время. Очень постараюсь разобраться.

Баалатон хотел было сказать Фиве, что слышал странный голос – будто его собственный и чужой одновременно; что в эти моменты мир окрашивался призрачно-гранатовым. И еще сказал бы, что действительно стало легче от этой мази, холодящей веки.

Но тут дверь в зелейную лавку распахнулась.

– Нет, – только и пробормотал Баалатон, увидев, кто на пороге. Закатил глаза и повторил: – Эшмун, нет… Лучше бы Фалазар!

Краем сознания Баалатон слышал, как рокотом кованых доспехов смеется над ним злой рок, а ему вторит тоненькое посвистывание переменчивых струн судьбы. Молча, стараясь не корчиться от угасающей боли, смотрел на застывшего у порога Магона, а тот с интересом бегал взглядом по стенам и утвари: умел определить цену любой вещи молча, просто посмотрев на нее, – все вокруг твердили об этом, но никто не хотел проверять. Магон словно бы растирал между большим и средним пальцами песок.

– Чем обязаны? – наконец смог выдавить Баалатон. Прекрасно знал, чем обязаны, но тянул время, понимая: Магону зубы просто так не заговорить.

– Да так. – Магон шагнул в лавку, не дождавшись приглашения. Фива откашлялась, давая понять, что не рада гостю. Магон пожал плечами. – Почтенная Фива, к тебе никаких вопросов нет! Уж прости, но здоровье меня все еще не подводит – так бы первым делом пошел к тебе. Хороших врачей, даже, как ты, из Египта, сейчас не сыщешь… – Магон вновь обратился к Баалатону: – А вот ты что-то неважно выглядишь, купец, – пальцем указал на веко. – Неужто в тебе проснулся юношеский азарт и ты решил сэкономить на хороших девочках?

– Говори, зачем пришел. – Баалатон совершенно не желал поддерживать какую бы то ни было беседу. Раньше думал, что в жизни не обратится за кредитом, тем более – к такому расчетливому мерзавцу, но что оставалось делать? Ведь казалось, до мечты шаг, еще чуть-чуть, и счастье фениксом запорхает в руках – тогда ни о каких долгах думать и не придется. И вот нежданно-негаданно, на пороге триумфа – все рухнуло, рухнуло, рухнуло!

– Будто сам не догадываешься? Впрочем, погоди, сейчас напомню, – Магон чуть присвистнул и махнул рукой.

В зелейную лавку вошел человек, до этого ждавший на улице. Римлянина в нем Баалатон распознал с первого взгляда – слишком грубый для здешних мест, слишком бледный, лишенный азарта в глазах, но закаленный сталью сражений. Баалатон вздрогнул – зачем он здесь? Какой карфагенянин вытерпит римлянина на своей земле? Разве что ради выгодной сделки, да вот только римлянин дельца не напоминал даже отдаленно.

– Знаешь, я тут пересчитывал свои деньги, вел учет должникам, – продолжил Магон, улыбаясь, – и обнаружил, что ты, купец, – второй в списке на выплаты. Прости уж, что не первый, так вышло. Чудесный тут домик, не правда ли? И чудесный прилавок у тебя на рынке, почти у самого центра – ты же не забыл, на чьи деньги покупал его? Помнится, ты говорил, что отдашь все если не раньше срока, то день в день, только вот… либо у тебя проблема с обещаниями, либо у меня – с чувством времени. В последнем очень сомневаюсь. Купец, этот римлянин сказал, что готов побыть моим добрым другом и помощником – если ты понимаешь, о чем я. И, думаю, ты более чем понимаешь, что лучше не злить ни его, ни меня. Я даю тебе день, купец, – день, чтобы вернуть всю сумму.