Василий Зеленков – Остров сломанных человечков (страница 2)
– А ты видишь? – беззлобно поддел Пётр.
– Нет, – не смутилась кукла. – Но я и ушибиться не могу. Как меня бревном придавило? Тыщ-тыщ-тыщ! И что ноги? Целёхоньки! Подними-ка, хочу погреться!
– Разве ты ощущаешь тепло?
– Мне нравится сидеть у огня.
– Обосновано. – Пётр взял куклу и посадил на стол.
– Кстати! – Пома плюхнулась на книгу, вытянула к лампе ноги и принялась взбивать пальцами косички. – Видишь нишу?.. Там плита, раковина и пара жестяных банок. Вдруг для тебя найдётся что-нибудь перекусить?
Живот Петра опять заурчал.
– Спасибо! – Мальчик спрыгнул со стула и поспешил к нише с плитой.
В одной банке оказались сухари, в другой – орехи, в третьей – кубики рафинада, а в четвёртой – самый настоящий, невероятно душистый чай с чабрецом. Пётр обрадовался. Эти продукты долго не портились. Даже если смотритель давно ушёл, ими можно перекусить, не отравившись.
– Ты чудо, Пома!
– Настоящее! – гордо откликнулась она. – Береги меня.
Пётр набрал воды в алюминиевый чайник, сразу насыпал внутрь две ложки заварки и поставил его на единственную конфорку на плите. Всё-таки будет, будет гигантская горячая чашка, чтобы греть руки!
Мальчик едва дождался, пока чайник вскипел: отнёс банки с сухарями и орехами на стол, десять раз измерил шагами комнату и заглянул в соседнюю. Там находилась спальня с тумбочкой и аккуратно застеленной кроватью; в изголовье сидела большеклювая махровая чайка нелепого оранжевого цвета.
– Ляжешь там спать! – крикнула Пома. – Хоть отдохнёшь нормально!
– А вдруг смотритель вернётся? – засомневался Пётр.
Пома пожала мягкими плечами:
– Хочешь ночевать снаружи? Погода портится.
Забулькавший чайник избавил мальчика от необходимости отвечать – ночевать снаружи Пётр не хотел. Он выбрал в буфете самую большую чашку, бульонницу. Неожиданно ему в голову стукнул вопрос:
– Пома, а тебе налить чай?
– Я не пью и не ем, глупый, – добродушно ответила кукла. – Я же джутовая. А вот тебе нужно хорошо кушать.
Пётр снова залез на стул перед лампой, поднял колени к груди и натянул поверх подол рубашки, завернувшись в неё, как в мягкий от сотни стирок кокон. Он грел руки о чашку, прихлёбывал чай, таскал из жестянок орехи, грыз сухари и хрустел рафинадом. Всё было невероятно вкусным. Впрочем, от голода ему и собственные сандалии, наверное, показались бы лучшим в мире лакомством.
– Как думаешь, где мы?.. – спросил Пётр.
В окне отражались он, кукла и огонёк лампы. За полупрозрачным зеркалом стекла бушевало море. Из-за горизонта наползали тяжёлые, наполненные до краёв дождём тучи. Мальчик сонно вглядывался в них, вглядывался и внезапно вздрогнул. Клочья туч нависали бровями, одинокая скала посреди моря торчала крючковатым носом, а заходившее солнце подсвечивало облачные глазницы тёмно-багровым. Злое лицо всматривалось в маяк и утёсы и искало взглядом что-то или кого-то.
– Не знаю, – зевнула Пома потянувшись.
На стене комнаты смотрителя маяка забили часы: «Бом-бом-бом…»
Ракушка, а где Петя?
«Тик-тик-тик…» – считали время настенные часы.
«Кап-кап-кап…» – разбивались о дно жестяной мойки капли воды.
«Хсс-хсс-хсс…» – спала мама.
– Просыпайся, пожалуйста, – попросила Дара.
Девочке не хватало её голоса, её объятий, её суетливости. День заливал гостиную серым светом, но без маминых хлопот дом был неуютным. Дара пыталась ей подражать: вымыла пол, вычистила ковры, вытерла пыль, приготовила рыбный суп и заварила прибрежные травы. Ничего не вышло. Чистота и порядок, вкусная еда и аромат чая – не равно уют. Уют – когда мама и братик дома, и они вместе с Дарой накрывают на стол или в обнимку читают на веранде книги. Уют – это семья.
– Пожалуйста… – повторила девочка.
Она запустила пальцы в короткие чёрные волосы, сердито почесала голову, вскочила нетерпеливой пружинкой и заметалась по гостиной. Топ-топ-топ – пять с половиной шагов от стены до стены, и повернулась. Топ-топ-топ… Хотелось убежать из дома, онемевшего без маминых песен, парализованного без возни братика над его лодчонками под джутовыми парусами. Но кто позаботится о маме?.. Братик сказал: Дара должна быть рядом, когда мама проснётся, и всё объяснить.
Пытаясь успокоиться, девочка оглядела гостиную. Деревянный пол, белёные стены, книги и кораблики на синих стеллажах. Акварельный рисунок в ракушечной рамке на комоде: чернобородый мужчина в очках обнимает худенькую веснушчатую женщину. Портрет написал папа.
Папа…
Книги по моделизму, кораблики, акварель и голубые глаза у Дары с братиком – вот и всё, что девочка называла «папой». Ни она, ни братик его не помнили. Мама не рассказывала, что с ним случилось. Говорила только: он очень любил своих малышей и желал им здоровья и долгой счастливой жизни.
Увидев на рамке пыль, девочка быстро её сдула. Дом будет идеально чистым, когда мама проснётся.
«А если суп остынет?..» – встревожилась Дара. Она побежала на кухню, сняла крышку с эмалированной кастрюли, наполнила для мамы бульонницу и, обернув полотенцем, задумчиво встала к окну.
Дом находился на окраине деревни. Отсюда хорошо просматривались серая песчаная коса, отсечённая от берега чертой воды, и каменистый холм, который перетекал в пляж. Братик ушёл к холму. Дара долго глядела вслед: братик поднимался по тропинке, тая в серебряном утреннем тумане.
«У него всё получится, – Дара обеими руками подняла бульонницу. – Он обязательно вернётся».
Маленькими шажочками девочка пошла обратно в гостиную, привычно толкнула локтем дверь и поставила бульонницу на тумбочку у дивана. Взяв платок, Дара промокнула маме лоб:
– Просыпайся…
– Ракушка?.. – Мама приоткрыла глаза.
Платок выскользнул у Дары из пальцев, улетев на пол. Девочка машинально нагнулась за ним и застыла, будто сомневаясь, взять его или обнять маму. Вдруг чудится?.. Вдруг просто снится?..
Мама приподнялась на локте и сонно потёрла висок. С коротким всхлипом Дара обхватила её за шею и зарылась носом в спутанные волосы. Мама проснулась! Мама выздоровела!
– Мамочка… – Девочка расплакалась.
– Тише, Ракушка, тише… – Мама обняла её и погладила по спине. – Я же говорила, что поправлюсь. Ой, как чисто вокруг!.. Вы ж мои хорошие!.. Вы ж мои помощники!.. Ну-ну, не плачь…
Отстранившись, Дара вытерла слёзы рукавами свитера и взяла в ладони мамино лицо – на бледных щеках появился румянец, карие глаза прояснились. Внутри девочки пузырьками забурлила радость.
– Ммм, вкусно пахнет! Ты сварила суп? – спросила мама. – Можно попробовать? Я жутко голодная…
– Сработало, – счастливо вздохнула девочка.
– Что «сработало»? – не поняла мама.
Дара побелела, не зная, как рассказать то, о чём попросил братик. Однако мама словно догадалась обо всём сама.
– Ракушка, ты одна?.. – её глаза испуганно распахнулись. – А где Петя?..
Невероятное изменение и домики за рекой
Пётр приоткрыл глаза, зевнул и ощутил, как левую руку кололо, словно тысячами иголочек. «Ясно, порой случается, отлежал», – он попытался поднять её и ойкнул – не послушалась.
Сев, Пётр сморгнул сон. Крохотную спальню озаряло утро. После ночной бури на оконном стекле запеклась соль, а море снаружи шумело приглушённо и устало. Мальчик вспомнил, как бежал от прилива с Помой. Они вырвались из бухты-ловушки и укрылись на маяке. Смотритель то ли уехал ненадолго, то ли давно бросил башню. Может, ночью он возвращался?.. Если, конечно, его не сожрало то злобное лицо, что вчера полыхало глазницами над горизонтом.
– Ну у тебя и фантазия… – Мальчик принялся разминать затёкшую руку. – Никто никого не сожрал.
Чувствительность возвращалась медленно. Предплечье под рукавом чуть ли не поскрипывало. Казалось, Пётр массировал прикрытый мягкой тканью кожаный цилиндр – так сильно задубели мышцы.
– Ничего себе! – Мальчик задрал рукав.
От сна не осталось и следа. Пётр икнул. Изнутри рванулся вопль.
Левая рука сильно изменилась. Кожа, прежде мягкая, бархатистая, с выгоревшим на солнце пушком волосинок, стала неестественно белой, плотной и гладкой, как у новенькой зимней перчатки.
– Чего орёшь? – В дверях спальни возникла Пома. Кукла на ходу затягивала синим шнуром косички на затылке.
Пётр показал ей руку и сипло выдавил:
– Она к-кожаная.
Пома залезла по свисавшему одеялу на кровать и села рядом с мальчиком, изучая его руку. Рот-шов кривился, то и дело раздавалось «хм-хм», «так-так» и «однако-однако». Пётр сжал и разжал кожаный кулак – пальцы подчинились. Затем мальчик согнул руку в локте и поводил ею перед собой. Она слушалась, как обычно: издалека и не догадаешься, что неживая.