Василий Ворон – Обращённый к небу. Книги 2 и 3 (страница 2)
– С тебя станется, – улыбнулся Добрыня. – Скажи лучше: не ты из здешних лесов норманнов гонял?
– Может и я, – отозвался Святогор равнодушно.
– Небылицы про тебя складывают. Говорят, будто росту ты великого.
– Пускай говорят, – пожал плечами Святогор. – Норманны только пуще бояться станут.
– Чудь-человек! – прогудел Добрыня. – Ты бы хоть назвался! Разве годится так? Людям имя богатырское не меньше его подвигов нужно.
– Обойдутся без имени как-нибудь, – сказал Святогор. – Или ты решил, что я тут ради славы брожу?
Добрыня крякнул с досады:
– Да, Святогор, чудак ты… Нелюдимый и непонятный. Как богатырю без славы? Она его силу множит!
– Ошибаешься, Добрыня. За мной слава и по пятам хаживала, и вперед далеко забегала. Нет от неё толку. Того и гляди сожрёт своего обладателя сама – только былины и останутся. Хватит и того, что о Святогоре всяк у Великой Степи знает. И древляне с полянами, да мордва с болгарами знают обо мне достаточно. Довольно с меня. Тут хоть без славы своей постылой поброжу. Она мне что въедливая жена – болтает без умолку да всё под руку…
– Может ты и прав… – сказал со вздохом Добрыня. – Не всяк человек со славой, как и с женой, жить умеет. Иного она догрызёт не хуже во́рога…
Они тепло попрощались, и Добрыня убрался восвояси.
1
Утром, когда до отъезда оставалось совсем немного времени, на двор старосты к Добрыне и Святославичу прибежал на́рочный4 и начал рассказывать. На деревенское стадо, что успело уйти далеко за околицу, напали трое лиходеев. Пастуха оглоушили сзади и пытались увести в лес первую подвернувшуюся корову, да на их беду были замечены дозорными из отряда. Те кинулись в погоню, одного разбойника зарубили сгоряча на ходу, двух других повязали.
Ко двору старосты уже собирался деревенский люд – толпились у ворот, ждали. Скоро под одобрительные возгласы вперемежку с проклятиями, воины провели по улице двух пойманных лиходеев и втолкнули на двор старосты. Следом внесли тело убитого. На них смотрели во все глаза.
Один из уцелевших был худ, но не сказать, что отощавший, и без одного глаза – пустую глазницу прикрывала стиранная-перестиранная тряпица. Нагольная шубейка без рукавов была опоясана кушаком, на котором болтались пустые ножны из-под норманнского меча. Дорогие, но уже изрядно ношеные сапоги были перемазаны засохшей грязью. Второй разбойник выходил пониже ростом и больше упитан. Он был одет в кожаную рубаху, что обычно носят северные поморы и такие же порты, заправленные в короткие варяжские сапоги. У этого меч с ножнами отобрали вместе с поясом, и он стоял, дико озираясь, придерживая за локоть, как видно, ушибленную десницу. Потерянные в пылу погони шапки обеим лиходеям теперь заменяли нечёсаные копны волос. К ногам обоих были привязаны верёвки, концы которых держали два воина. Убитый был одет в меховую душегрейку, разрубленную на спине и уже изрядно пропитанную кровью, кожаные штаны и те же норманнские сапоги. Оружия при нём тоже уже не было.
– Кто главарь? – выступив вперед, спросил Святославич и гомон за плетнём тотчас стих.
– По-нашему они разумеют худо, – был ответ одного из дозорных, державшего верёвку, которой был связан раненный. Святославич спросил то же самое по-норманнски и одноглазый хрипло отозвался, кивнув на убитого. Святославич спрашивал ещё и одноглазый отвечал неуверенно и не сразу. Выяснилось, что они не норманны, а северные поморы, то ли из веси, то ли из печоры, что главарем был тот, которого убили. Когда княжич принялся выяснять, как вышло, что они решили промышлять разбоем, одноглазый замялся. Раненый же на все расспросы только мотал головой и мычал. Добрыня подошел к нему ближе и заставил открыть рот – язык был на месте, но раненый оказался нем, как рыба. Допрос продолжил Добрыня и тогда одноглазый сознался, что их выгнали из рода за непотребные дела. За какие – как Добрыня не бился, одноглазый не сказал, опуская голову всё ниже.
– Что, совесть глаз ест? А второй уже выела?! – сорвался на родной язык Добрыня и плюнул. Потом пригляделся и сорвал с шеи сначала одноглазого, а потом и немого мешочки-обереги. Развязал, посмотрел да понюхал. Потом показал княжичу:
– Обереги от лесного хозяина. Из мери, или из чуди, похоже. Еловый мох да кора, мышиный хвост да ещё что-то. Давно по лесам ходят…
Помолчали, брезгливо разглядывая пленных. Те стояли, не дыша и не смея поднять глаз. Добрыня снова плюнул и обернулся к племяннику:
– Ну, Володимер, тебе решать, что с ними делать.
Княжич вздохнул и сказал, обращаясь к дозорным:
– Пастух-то цел?
Те закивали, отвечая наперебой:
– И пастух цел, и корова.
– И то ладно, – княжичу совсем не хотелось тащить этих обормотов в Новгород и он подошёл к старосте:
– Передаю этих людей тебе. Назначьте им сами наказание.
Староста недоумённо развёл руками:
– Да на кой они нам? Как работники они люди никчёмные: с доглядом да прокормом с ними возня дороже выйдет. Взял бы ты лучше их в город. Там, авось, на что и сгодятся!
Разговор заглох – никому не хотелось возиться с пленными лиходеями – как вдруг раздался голос:
– Отдайте их мне!
Святославич поднял голову и увидел, как с улицы идет на двор старосты человек в долгой одежде деревенского жреца.
– Отдай их мне, молодой князь, – приблизившись, сказал жрец. Он поклонился, доколе позволил круглый живот и явил проплешину на макушке. Видно было, что жрец так спешил, что даже позабыл надеть высокий убор, приличный его положению.
Святославич взглянул на пленных. Те почуяли неладное – княжич увидел ужас, мелькнувший в их глазах и поспешил отвернуться. «Тащить этакую обузу… Сами виноваты», – подумал он и неожиданно для самого себя ответил жрецу так:
– Забирай. Они твои.
Добрыня за его спиной громко вздохнул и только что досадливо не сказал: «Эх!», но смолчал. Святославич хмуро обернулся к дядьке и поймал его неодобрительный взгляд, а жрец уже вещал, обращаясь к люду:
– Радуйтесь, селяне! Нынче же мы сможем принести Богам достойные жертвы!
Люди за плетнём радостно загомонили, а жрец обернулся к княжичу и с поклоном сказал:
– Князь будет высоким гостем на жертвоприношении!
– Только этого мне не хватало… – пробормотал Святославич в жидкую бородёнку и резко ответил: – Я спешу в Новгород, жрец, и мне недосуг!
– Но князь! – испуганно захлопал глазами жрец, всплёскивая короткими руками. – Без твоего участия действо не будет подобающим! Ты отдал этих людей мне и должен присутствовать на обряде!
– Как же можно, князь? – вторил жрецу и староста. – Не обижай нас!..
Княжич беспомощно обернулся к Добрыне, но тот лишь развел руками, да сказал:
– Ты сам так решил, Володимер… А обряд есть обряд.
А толпа на улице уже потекла ко двору жреца, рядом с которым находилась общинная деревенская кумирня.
– Ведите их за мной! – сказал воинам жрец и двинулся со двора старосты. Одноглазый, которого потянули за веревку, вдруг пал на колени и закричал, обращаясь к княжичу. Немой, неловко переступая подгибающимися ногами, плакал навзрыд. Святославич, боясь заглянуть в единственный, сочащийся ужасом глаз приговорённого, сказал ему по-норманнски:
– Сами виноваты… Дурной охотник сам становится добычей медведя…
И, обращаясь к воинам, остановившимся нерешительно у ворот, крикнул раздражённо:
– Чего стали? Ведите их!..
Воины насильно подняли одноглазого с колен и потащили обоих лиходеев прочь.
– Заварил ты кашу, Володимер… – тихо сказал Добрыня, на что княжич резко и зло бросил:
– Ты-то хоть помолчи, дядька! Я сказал и своего княжьего слова назад брать не стану! А лиходеям поделом станет!
Они молча собрались и, полностью готовые к походу, двинулись верхом ко двору жреца, где над толпой возвышались три высоких истукана – Перуна, Велеса и Макоши. Толпа раздалась, давая дорогу, и они въехали на заветную поляну. У алтаря уже пылал большой костер, как того требовал обряд жертвоприношения Перуну, двое мальчишек – как видно, помощники жреца – спешно начищали обитую медными пластинами бороду Перуна, чтоб та сверкала на солнце. Оба пленника сидели неподалёку прямо на земле: ноги не держали их. Теперь их стерегли три деревенских дюжих молодца, и по их лицам было ясно, что хоть быть подручными у жреца им не впервой, людей сторожить им доводилось не часто. Они радостно улыбались и коротко переговаривались между собой. Немой пленник ещё плакал, одноглазый же сидел, лязгая зубами от ужаса и уставившись единственным глазом на полыхавший огонь. Жрец подал знак и охранники, подбадривая друг друга негромкими возгласами, стащили с пленных одежду, оставив только порты.
Княжич с Добрыней спешились и сели на два табурета, нарочно приготовленных для них. Добрыня подозвал старосту и, пытаясь неумело скрыть досаду, негромко спросил:
– А что, часто случается вам приносить людские жертвы?
Староста с готовностью ответил:
– Нет, не часто. Иной раз в два лета и одного не наберётся…
– Все жертвы были пленены? – не отставал Добрыня: он делал это для того, чтобы слышал племянник, сидевший недвижно и хмуро.
– Нет. Один раз чужак прибился, да хотел коня увести. Поймали, – старосту распирало от гордости, и он громким шёпотом говорил в подставленное ухо Добрыни: – Другой раз варяги по зиме подвернулись. Голодные, холодные. Хотели нас нахрапом взять, да не вышло… У нас селяне крепкие, не только вилы держать умеют…