Василий Веденеев – 100 великих тайн России ХХ века (страница 8)
Успешная научно-практическая деятельность и секретные работы на русское Военное министерство продолжались до весны 1908 года. Из архивных документов и материалов полицейского расследования известно, что 3 мая 1908 года некий неустановленный мужчина позвонил известному врачу И.Я. Платонову, который являлся хозяином дорогого частного лечебного заведения.
– Найдется ли в вашей клинике отдельная удобная палата для известного ученого профессора Пильчикова?
– Мы все устроим лучшим образом, – заверил Платонов. – У нас профессор найдет прекрасный санаторный режим. Когда он намерен начать лечение?
– Завтра, – и неизвестный мужчина повесил трубку.
Странно, но доктор Платонов не поинтересовался и не узнал, кто с ним говорил. Возможно, звонил сам профессор? Не исключено, что «телефонировал», как тогда говорили, кто-то другой, но кто именно? Кто проявил удивительную заинтересованность в судьбе и здоровье известного ученого, активно занимавшегося военными проблемами?
4 мая в больницу господина Платонова приехал профессор Пильчиков: лысоватый, в пенсне, с ухоженной бородкой и усами, в строгом костюме. Ошибки быть не могло: его хорошо знали в Харькове. В руках Николай Дмитриевич держал небольшой чемодан. Что в нем находилось, он никому не показывал.
– Мы рады принять вас, – радушно встретил профессора врач. – Все готово: я распорядился отвести вам отдельную палату, чтобы никто не беспокоил. Пойдемте, это на втором этаже.
Два дня – 4 и 5 мая – прошли спокойно. Но 6 мая, около семи часов утра, обслуживающий персонал больницы услышал необычный звук – раздавшийся на втором этаже револьверный выстрел! Звук донесся из палаты, которую занимал известный профессор Пильчиков. Врачи и санитары немедленно кинулись на второй этаж, но дверь палаты профессора оказалась заперта изнутри.
– Несите инструменты, живо! – распорядился дежурный врач.
Быстро принесли лом и топор, взломали замок. Дверь распахнулась, и столпившиеся в коридоре увидели лежащего на кровати профессора: его руки были сложены на груди, а на рубашке, там, где сердце, медленно расплывалось кровавое пятно. На тумбочке рядом с кроватью лежал небольшой револьвер – работники больницы показали, что раньше оружия у Пильчикова никто не видел. Окно было прикрыто, но не слишком плотно.
Происшествие расследовала сыскная полиция. Дактилоскопия в то время была развита еще очень слабо, и отпечатки пальцев с револьвера не снимали. Осталось загадкой, как мог профессор выстрелить себе в сердце, потом положить оружие на прикроватный столик и спокойно скрестить руки на груди? Возможно, это было убийство? Для хорошо подготовленного человека ничего не стоит забраться через окно в палату на втором этаже, убить перешагнувшего полувековой рубеж ученого, запереть дверь изнутри и скрыться тем же путем, каким он проник в психоневрологическую клинику. Тем более все внимание в тот момент было отвлечено ужасной картиной. Но кто мог проникнуть в клинику и убить Пильчикова?
По извечной российской беспечности Николай Дмитриевич не успел запатентовать ни одного из своих многочисленных изобретений, имевших поистине мировое значение. Все его разработки и чертежи бесследно исчезли – возможно, он принес их в клинику в чемодане, который затем пропал? Среди оставшихся дома бумаг ничего относящегося к значимым военным разработкам не нашли!
Зачем профессор Пильчиков почти тайно лег в клинику, если не страдал никакими психическими расстройствами? Хотел скрыться, чтобы некто потерял его след? Но кого опасался ученый с мировым именем и отчего дело о его гибели фактически замяли?
Что же еще изобрел Николай Дмитриевич накануне загадочной кончины?
Хозяин Азефа
Александр Васильевич Герасимов родился в Харькове в 1861 году. Его родители не были дворянами, но и крепостными никогда не являлись – Герасимов происходил из достаточно состоятельной семьи, принадлежавшей к казачьему сословию, то есть к традиционно имевшей от власти различные привилегии воинской касте. С детства Герасимов лелеял мечту стать инженером и совершенно не помышлял о карьере жандарма и мастера политического сыска. Он не поступил учиться ни в одну из харьковских гимназий, а выбрал реальное училище, намереваясь по его окончании держать экзамены в университет. В реальном училище юный Герасимов сблизился с революционно настроенной молодежью и даже участвовал в работе политических кружков.
– Мне с вами не по пути, – сказал он вскоре своим товарищам-революционерам. – Я хочу учиться в университете, а не шагать по этапу в Сибирь. Тюрьмы и ссылки меня не прельщают!
К разочарованию Герасимова, поступить в университет не удалось: не выдержал экзаменов. Но семья считала, что необходимо получить образование, поэтому Александр пошел по военной линии, как традиционно принято у казаков. Однако он поступил не в кавалерийское, а в пехотное юнкерское училище. Успешно окончив его, получил офицерский чин и служил в одном из резервных пехотных батальонов.
Все шло хорошо, но Герасимову не давало покоя неудовлетворенное честолюбие: хотелось сделать армейскую карьеру. Но как? Поступить в Академию Генерального штаба нереально – при тамошнем строгом отборе с целой системой труднейших экзаменов. И тогда Александр решил попробовать пойти другим путем – подать рапорт о переводе в жандармский корпус!
Попасть в это элитное подразделение было не многим проще, чем в Академию Генштаба: предстояло пройти собеседования, экзамены на право обучаться на специальных курсах, а закончив их, следовало вновь сдавать экзамены придирчивым специалистам. Требовалось обязательное знание иностранных языков, не менее шести лет службы в строю и самое главное – потомственное дворянство! А Герасимов, как уже говорилось, не мог похвастаться гордым званием дворянина, тем более потомственного. И тут возникает неразрешимая загадка. В конце 80‐х годов XIX века, когда отбор в жандармский корпус осуществлялся как никогда строго и путь в него плебеям был накрепко заказан, простой казак Герасимов получил разрешение на перевод в жандармы!
Выдержав все испытания, цепкий, усидчивый, очень внимательный офицер Герасимов медленно стал подниматься по служебной лестнице в непростом деле российского политического сыска, где до него сломали шею очень многие. Уже в первые годы в новом жандармском офицере вдруг раскрылись незаурядные полицейские таланты, в том числе в агентурной работе, привлечении к сотрудничеству провокаторов и их успешном использовании в борьбе с террористами, что постоянно досаждали властям покушениями то на коронованных особ, то на великих князей, то на высших государственных сановников.
Особенно осложняться оперативная обстановка стала в начале XX века в обеих столицах – Санкт-Петербурге и Москве, где активно действовали законспирированные боевые организации эсеров и большевиков. Жандармский корпус, вопреки последующим утверждениям взявших власть в России коммунистов, был не столь велик: большевики намеренно преувеличивали силу и мощь врага, придавая этим большую значимость своей победе. Например, в 1917 году в Московском охранном отделении непосредственно работой с агентурой занимались девять жандармских офицеров, руководивших примерно тремя сотнями секретных агентов. Всего в период революционных событий 1917 года большевики арестовали шестьдесят семь жандармских чинов из Московского отделения, и это был практически весь его личный состав.
Жандармских офицеров в Российской империи, вынужденной вести изнуряющую и непримиримую борьбу с террористами, постоянно не хватало. Особенно в бурном 1905 году.
– Нужен твердый и решительный человек на посту начальника столичного охранного отделения, – сказал император Николай II министру внутренних дел. – Есть такой на примете?
– Есть, – подумав, ответил министр. – Александр Васильевич Герасимов.
Так судьба вознесла Герасимова не только к генеральским погонам и лампасам в жандармском корпусе, что само по себе ставило его в непосредственную близость к верховной власти в империи, но и дала ему возможность полностью проявить свои сыскные таланты. В феврале 1905 года Герасимов стал руководителем столичного политического сыска, заняв один из самых ответственных постов в русской политической полиции. Наиболее ярко он проявил себя в ноябре – декабре 1905 года, когда страсти накалились до предела, а департамент полиции никак не решался предпринять кардинальные меры против революционного движения.