Василий Спринский – АКОНИТ 2019. Цикл 2, Оборот 2 (страница 26)
Я робко спросил её, не знает ли она, как по метаморфозам Луны определить время самого сильного отлива?
Она как-то странно посмотрела на меня, словно увидела в первый раз, её рука потянулась в ящик стола (там лежало переговорное устройство?), но она быстро отдёрнула её и рассеянно ответила — понятия не имею.
Она подбросила ещё хвои в сковородку, зачем-то потрогала кубик, её руки бесцельно двигались по столу, вдруг одна из них скрылась под столом, и мне послышался слабый скрежет ключа.
Я смотрел на неё как зачарованный, словно бы это была комната Красной Смерти, в каком-то сонном наваждении; вдруг скрежет прекратился и она, очевидно, овладев собой, сказала, глядя в сторону — можешь идти…
Я вышел и кое-как дошёл до спальни, где уснул мгновенно, несмотря на то, что было всего семь часов вечера…
Я писал всю ночь и больше не могу.
Наверное, этим я приблизил свою смерть.
Рот заполнен кровью, у меня внутреннее кровотечение.
Чудовищная, распухшая рука, в синих и багровых рубцах.
Несколько раз за ночь, когда она переставала действовать, я глубоко, до крови, прокусывал пространство кожи между большим и указательным пальцем, пробуждая остатки какого-то самого последнего электричества, но сейчас и это не помогает.
Несколько страниц безнадёжно испачканы кровью, я сам уже ничего не могу разобрать.
Иногда мне было так хорошо, словно бы я стал снова молод и здоров, и полностью властен над любым словом, над любым переплетением слов, я так радовался, вспоминая Элеонору Гастелло и грустный магазин № 2, и только недавно я понял, что пишу по мокрой странице и плачу.
Жалко, что нет водки.
Это последняя из историй, которую я пытался написать, я дошёл только до половины, но это не имеет значения, её всё равно никто не прочтёт.
Комедия дель арте — окончена.
Если я доживу до утра нечётного дня недели, надо будет попросить Марту о последней глупости — положить коробок из кофейни для курящих, в которой, наверное, так хорошо сидеть, читая газету, в нагрудный карман рубашки, в которой меня похоронят на кладбище позади клиники доктора Штайнера. Только бы она не забыла его наполовину выдвинуть.
Только бы она не забыла.
И если переговорные устройства работают в пространстве между жизнью и смертью, то мы сможем переговариваться с ней, даже когда меня уже не будет.
И я расскажу ей всё, что было дальше — как я случайно нашёл грот холодных цветов, о войне между жителями посёлка и виноградными братьями, о странном самоубийстве Джагуравичюса и обо всём, обо всём остальном.
О периоде шампанского в юности, когда я писал стихи о Дочери Хрусталя, о периоде светлого хереса, когда я был влюблён в Анну Гьелаанд — самую прекрасную из всех, об основных белых периодах водки, когда я написал все свои лучшие вещи — о безумии Огненного человека, о холодной робинзонаде в предгориях Антарктиды, о сборщиках пустой посуды, о Зомби и Докторе Смерть и всех, всех остальных, кого я так любил.
Об элизиумах калек в моих снах, о госпиталях для измученных поэтов, в которых лечат не запястия, но — душу.
Ну, или хотя бы о том, что она прекрасно знает и сама, — что некоторые люди умирают в тридцать пять лет, от самого обычного алкоголизма, и за несколько дней до смерти не могут отчётливо написать на тетрадном листе хотя бы несколько слов, хотя бы своё собственное имя, да хотя бы любое имя — так, чтобы это хоть кто-нибудь потом смог прочесть.
БЕСЫ
Она шла, придерживая края, чтобы не расплескать. Осторожно выставляла ногу, пробовала землю, словно топкое болото, затем ставила ступню. Переносила вес. Опять поднимала ногу — другую. В спину светила луна, чётко обрисовывая тень, так что казалось, будто идущих двое.
На самом деле их было гораздо больше. Целый театр теней, выламывающихся в дикой пляске.
Живот оттягивали крольчата. Огги бултыхались внутри, почти бездвижные, как картошка в супе, едва-едва перебирая хиленькими лапками. А может, и не перебирали, а так казалось просто от того, что она двигалась. На лысых, красных мордочках телескопами выпирали глаза — слепые, несоразмерно большие, как будто наляпанные нарочно, из пластилина.
Под босыми ногами тихо хрустели снежинки, тонким слоем размазанные по дорожке.
Вот сбоку проплыла старая яблоня, а живот облило что-то горячее, тягучее, как патока. Рот лопнул в улыбке, потянувшей за собой пузыри в уголках. Ей было тяжело дышать — но это не мешало улыбаться. Познать радость материнства — разве не высшее блаженство?
Мимо полосатым демоном прокралась кошка, едва касаясь земли лапками. Следом чернильным пятном летели длинные тени. Чёрный силуэт мелькнул стрелой и пропал в зарослях ежевики. Или это была малина? Девушка тряхнула головой и подтянула края с крольчатами, силясь свести их скользкими, мягкими пальцами: ещё не хватало лишиться добытого с таким трудом! Бездомная пушистая нечисть с удовольствием бы полакомилась слабыми детками, только волю дай! Маленькие красные тельца, как бальзам на истерзанную душу, ложились широкими стёжками, латая чёрные дыры. Она забила ими все щели, через которые могла просочиться хоть капля радости. Замерла на мп говение, ощущая распирающую наполненность, а потом жадно, украдкой облизала пальцы и ладони — чтобы точно ничто не пропало втуне.
Под плотно сомкнутыми веками угадывались вишнёвые глаза-бусинки. За зимой придёт лето, созреют ягоды. Слепые глаза всегда можно вырезать и заменить. Она могла бы помочь видеть и сейчас: нож лежал в правом кармане домашнего халата. Всего лишь нужно обхватить слабое, несо-противляющееся тельце двумя пальцами, наблюдая, как крупная голова болтается на тонкой шее. Потом решительной рукой, но медленно, разрезать лезвием слепые глаза-телескопы поперёк, обнажая белые глазные яблоки. Только вишен на замену пока не было.
Но она шла голой — халат валялся где-то ещё до яблони, а высокая, пожухлая трава, так и не сгинувшая за зиму, хлёстко била по ногам. Да и рук отпустить она не могла — крольчата бы вывалились на мёрзлую землю и окоченели, так и не успев раскрыть глаза в своей короткой жизни.
Она хотела дождаться, пока крольчата вылезут сами. Но ждать, как выяснилось, было совсем невмоготу. Ей бы подошли любые — хоть змеята, но тех было уже не найти: на дворе падал липкий снег. Кошка окотилась осенью, и котята успели подрасти. А вот крольчиха в клетке на заднем дворе, ожидающая приплода, оказалась кстати.
Она старательно копалась в горячем нутре, дымящемся на вечернем морозце, разбирая по кучкам, где потроха, а где — крольчата. В стылом вечере запах свежей плоти стоял плотно, а тёплые внутренности не давали мёрзнуть худым пальцам. Пальцы она иногда облизывала — по одному, стараясь растянуть удовольствие. Рядом горкой валялся халат, в карман которого она засунула нож.
Идти становилось тяжелее с каждым шагом. Кусты ежевики теперь высились серыми сугробами и, казалось, хотели проткнуть небо своими длинными плетями. Она споткнулась и, чтобы не упасть, схватилась за шипастый стебель. Колючки тут же впились в ладонь, начиная высасывать кровь. Медленно, словно были живыми, по капле впитывали животворящую влагу, чтобы по лету отдать её ягодам, всю без остатка. Мелькнула мысль, что можно сколоть края колючками, чтобы не вывалились крольчата… но лучше она будет держать. Надёжнее. Пересиливая себя, она снова прижала пальцы к животу и стиснула зубы.
Под ноги вдруг попал камень, как будто специально выпрыгнул. Сбиваясь с шага, она снова запнулась и, не удержавшись, упала. Крольчата вывалились из живота, горохом рассыпаясь по земле. Она физически ощутила, как падал каждый, а потом давящая пустота медленно заполнила то место, где недавно копошились маленькие хрупкие жизни.
Тишину разрезал скорбный вой — так собаки воют на покойника, так она оплакивала свою потерю.
Говорили ей не ходить той дорогой — ею ходят бесы. Ходят, бесятся, манят с собой. В их глазах — печаль, руки — добрые, нежные, чуткие. Подкупают сочувствием, глядят в душу — сядь рядом, поплачь. Говорили ей — бесы хитрые бестии: сами рядом сядут, станут обнимать, вздыхать томно. Пальцы, одетые в гранёные когти, запутаются в волосах, растреплют косу ниже пояса. Бес будет говорить речи сладкие, липкие, да только после таких речей одна дорога — в воду, отыскать только камень потяжелее да верёвку покрепче… Говорили ей — нельзя плакаться бесу. Как узнает он сокровенное, пиявкой вопьётся, вгрызётся в сердце, станет цедить жизнь да силу, как вино дорогое мускатное. Не слушала. Плакала, пока плакалось, жалобилась, жалела себя. Хотела всего лишь счастья — а вышло… Не сумела беса обуздать, не поверила!
Бесы — они ведь мёртвые все, от рогов и до кончиков двух хвостов. Даже оба сердца мёртвые: одно в голове, другое в груди. Они бьются вразнобой, гоняют кровь гнилую, а если застучат слаженно — знай, что сумела беса затронуть.
И только живчик пульсирует на брюхе. Прямо под пупком, заросший жёсткой шерстью — и не увидишь сразу. Хоть землю ешь — а живчик тот удави. Вырежи, выгрызи, вырви! Иначе не спастись. Заговорят, заморочат так, что имени своего не вспомнишь. Или лаской заласкают до умопомрачения. Вроде целуют — а по телу как будто осы роем жалят. Тогда беги. Куда хочешь, только быстрее. Догонит — станет кровушки требовать на откуп. Сначала укусит, потом внутрь заберётся, начнёт перебирать потрошки, трогать печень да селезёнку. Сначала робко, потом смелее. Ковырнёт когтем. Откусит кусочек, прожуёт, проглотит — а тебя вытошнит, как будто тухлой рыбы наелась. И нутро горит, как кислотой облитое — вот-вот вытечет, не удержать!