Василий Спринский – АКОНИТ 2018. Цикл 1, Оборот 4 (страница 46)

До тех пор тебе лучше держаться подальше от меня. Я не должен отвлекаться; каждый вечер впечатления становятся все сильнее и сильнее. Я сплю восемнадцать часов в день, потому что есть столько всего, что Он хочет сказать мне, столько всего, чему нужно научиться в ходе приготовлений. Но, когда наступит день, я стану божеством — Он обещал мне, что каким-то образом я буду воплощён вместе с Ним!

Такова была суть его монолога. Вскоре я ушёл. Мне нечего было ответить, мне нечем было помочь ему. Но позже я много думал о том, что он сказал. Бедный парень, он совсем пропал; было очевидно, что ещё месяц или около того, и он придёт к краху. Я искренне сожалел и был глубоко обеспокоен этой трагедией. В конце концов, он много лет был моим другом и наставником. И он был гением. Всё было слишком плохо.

Тем не менее, это была странная и тревожно-последовательная история. Это, безусловно, соответствовало его предыдущим рассказам о жизни во снах, и легендарная подоплёка была подлинной, если принять на веру сказанное в «Некронолтконе». Я задавался вопросом, был ли его Темный связан с мифами о Ньярлатхотепе или «Темным Демоном» из ведьмовских ритуалов.

Но все эти глупости о «дне» и о том, что он «Мессия» на Земле, были слишком абсурдны. Что он имел в виду под обещанием Темного воплотить себя в Гордоне? Демоническая одержимость — старинное заблуждение, пользующееся доверием только у по-детски наивных суеверных людей.

Да, я много думал обо всем этом. В течение нескольких недель я провёл небольшое расследование. Я перечитывал его последние книги, переписывался с редакторами и издательствами, в прошлом сотрудничавшими с Гордоном, отправил записки своим старым друзьям. Я даже изучил некоторые из старых колдовских томов. Всё, что я получил от этих действий — лишь растущее осознание того, что нужно что-то предпринять, чтобы спасти Гордона от самого себя. Я ужасно боялся за разум этого человека, и знал, что должен действовать быстро. И вот, однажды ночью, примерно через три недели после нашей последней встречи, я вышел из дома и направился к нему. Я собирался умолять его, если будет нужно, уехать вместе со мной; или, по крайней мере, настаивать на том, чтобы он согласился на медицинское обследование.

Почему я положил в карман револьвер, я не могу объяснить, — какой-то внутренний инстинкт предупредил меня, что я могу встретить жёсткий отпор.

Во всяком случае, у меня был пистолет в моем пальто, и я крепко сжимал его рукоять одной рукой, когда двигался по тёмным улицам, ведущим к его ветхому жилищу на Кедровой улице.

Стояла безлунная ночь, омрачённая зловещими намёками на грозу. Набирающий силу ветер, который предупреждал о приближающемся дожде, раскачивал тёмные ветви деревьев над головой, а на западе периодически вспыхивали молнии.

Мои мысли являли собой хаотичный беспорядок из опасений, беспокойства, решимости и скрытого недоумения. Я совершенно не представлял, что собираюсь сделать или сказать, как только увижу Гордона. Я продолжал задаваться вопросом, что с ним случилось за эти последние несколько недель, — наконец, приблизился ли тот самый «день», о котором он говорил.

Наступала Вальпургиева ночь…

В доме было темно. Я звонил и звонил, но ответа не последовало. Дверь открылась под ударом моего плеча. Шум треснувшего дерева был заглушён первым рокотом грома над головой.

Я прошёл по коридору к кабинету. Вокруг клубилась тьма. Я отворил дверь. За ней находился человек, спящий на диване у окна. Это был, несомненно, Эдгар Гордон.

Какие сны он видит? Встретил ли Тёмного в своих грёзах? Тёмного, «похожего на Асмодея, — чёрного, мохнатого, с зелёными глазами, мордой вепря и когтями и клыками какого-то дикого зверя»; Тёмного, который рассказал ему о «дне», когда Гордон должен воплотиться вместе с Ним? Какие сны видит он в эту ведовскую ночь? Эдгар Хенквист Гордон, погруженный в химерические грёзы на диване у окна…

Я потянулся к выключателю, но внезапная вспышка молнии опередила меня. Она длилась всего секунду, но была достаточно яркой, чтобы осветить всю комнату. Я увидел стены, мебель, исписанную корявым почерком кипу листов очередной жуткой рукописи на столе.

Затем, прежде чем вспышка окончательно померкла, я сделал три выстрела из револьвера. Раздался одиночный, исполненный сверхъестественного ужаса крик, который был милостиво утоплен в новом раскате грома — то кричал я сам. Я так и не зажёг свет, лишь собрал бумаги на столе и выбежал под дождь.

По дороге домой струи дождя смешивались со слезами на моем лице, и я вторил каждому новому раскату грома рыданиями от смертного страха.

Однако я не мог вынести свет молний и закрывал глаза, когда слепо бежал к безопасности своих комнат. Там я сжёг бумаги, которые принёс, не читая их. Я не нуждался в этом, потому что и так познал больше, чем нужно знать обычному человеку. Это было несколько недель назад. Когда, наконец, я осмелился вновь посетить дом Гордона, то не обнаружил его тела — лишь пустой костюм, который, казалось, был небрежно оставлен своим владельцем на диване. Больше ничего, никаких следов; но полиция указала на отсутствие документов Гордона как на признак того, что он, скрывшись, взял их с собой.

Я очень рад, что больше ничего не было найдено, и был бы счастлив хранить молчание и впредь — вот только Гордона теперь считают безумцем. Я тоже считал его ненормальным — ровно до тех пор, пока мне не открылась вся правда. Я уеду отсюда, потому что хочу забыть столько, сколько смогу. Мне невероятно повезло, что я не вижу снов. Нет, Эдгар Гордон не был безумцем. Он был гением и прекрасным человеком. Но он открыл правду в своих книгах — правду о тех ужасах, что находятся вокруг нас и среди нас. Я не осмелюсь сказать, что теперь верю в его сны — как не осмелюсь сказать, были ли его последние истории истинными. Возможно, то, что я видел, было просто оптической иллюзией. Надеюсь, что это так. Но, все-таки, его костюм был там…

Эти последние сны — о Тёмном, который ждал подходящего дня, который хотел воплотить себя с Гордоном… Теперь я знаю, что означает это воплощение, и содрогаюсь, когда думаю о том, что могло произойти, если бы я не пришёл туда вовремя. Если бы я пришёл в миг пробуждения.

Я благодарен Богу, что оказался там вовремя, хотя память о той ночи — это преследующий меня ужас, который я не в силах долго выносить. Мне очень повезло, что у меня был с собой револьвер.

Потому что, когда вспышка молнии осветила комнату, я увидел то, что лежало, погрузившись в сон на диване у окна. То во что я выстрелил, то, что заставило меня присовокупить к рёву грозы свой крик — и именно поэтому я уверен, что Гордон не был безумен, но говорил правду.

Ибо воплощение произошло. Там на диване, одетый в одежду Эдгара Хенквиста Гордона, лежал демон, похожий на Асмодея — чёрное, мохнатое существо с мордой вепря, зелёными глазами и ужасными клыками и когтями какого-то дикого зверя. Это был Тёмный из снов Эдгара Гордона!

Эдвард Лукас Уайт (11 мая 1866 — 30 марта 1934) — американский писатель и поэт.

Сэмюэл Тэйлор Кольридж (21 октября 1772 — 25 июля 1834) — английский поэт-романтик, критик и философ, выдающийся представитель «озёрной школы».

Гиперестезия (Hyperesthesia) — чрезмерная физическая чувствительность.

УИЛЬЯМ ХОУП ХОДЖСОН

БОГИНЯ СМЕРТИ

WIEEIAM HOPE HODGSON

THE GODDESS OF DEATH

1904

Стоял конец ноября, когда я посетил Т. — застав этот городок охваченным паникой. В ответ на мой полушутливый вопрос о том, уж не захотели ли французы откусить кусочек от их земли, мне поведали душераздирающую историю о некой беспокойной статуе, взявшей за привычку злобствовать среди достойных горожан. Почти дюжина уже пала её жертвой; первой была прелестная Салли Морган, городская красавица.

Мне были сообщены эти и многие другие подробности. Куда бы я ни направился, везде я слышал одну и ту же историю. «Боже мой! Что за невежество! Что за суеверия!» — размышлял я, полагая, что они стали жертвами какого-то жестокого мошенника. Но впоследствии я изменил своё мнение. Я выяснил, что трагедии происходили в некоем расположенном поблизости парке, где, в течение дня, этот блудный мрамор изображал саму невинность на своём пьедестале.

Хотя я и отвергал правдивость разговоров о том, что статуя действительно сходит со своего постамента, эта история меня очень заинтересовала. Мне уже не раз приходилось сталкиваться с подобными вещами и показывать блуждающим во мраке людям, как они ошибаются; кроме того, это дело казалось захватывающим и многообещающим. Прогуливаясь по городу, я подсмеивался, размышляя о глупости некоторых людей, верящих в ходячую мраморную статую. Тьфу! Ну что за дураки!

Прибыв в гостиницу, я был несказанно рад узнать от управляющего, что мой старый школьный товарищ Уильям Тернер остановился там же на некоторое время.

Тем же вечером, когда я был занят ужином, он ворвался в мою комнату и был очень рад меня видеть.

— Полагаю, ты уже слышал об этом жупеле, держащем в страхе весь город? — спросил он, понизив голос. — Это всем жупелам жупел, и мы недоумеваем, почему до сих пор никто и никогда не сталкивался ни с чем ему подобным. Но, конечно, — продолжал он, — все эти россказни о ходячей статуе — чушь, и удивительно, что столь многие люди верят им.