Василий Спринский – АКОНИТ 2018. Цикл 1, Оборот 3 (страница 22)
Не прекращая хохотать, Ди приставил револьвер себе к виску и неустанно щёлкал спусковым крючком, снова и снова прокручивая пустой барабан.
И глядя на этого свихнувшегося забулдыгу-китайца, бог знает что забывшего в Японии, я вдруг понял, что это не столько он был моим Хароном, моим Вергилием, сколько я его. Все это время Ди терпеливо дожидался меня, чтобы именно я проводил его к мёртвому острову из полузабытых детских снов; острову, куда рвался сам, по своим, совершенно отличным от его причинам.
И вот тогда, повернувшись лицом к последним отблескам заката, уставившись на это загустевшее кровавое марево, я подумал о тех причинах — я подумал о моей Жанне Самари, о ее стеснительно-игривой улыбке, о лукавых ямочках на щеках и о влажном розовом язычке, мелькавшем меж жемчужно-белых зубов, о земляничном дыхании ее молодости. Я вспомнил наш с ней рассвет, пленительно-жгучий, полный запретного наслаждения; вспомнил переливы ее сладострастных стонов и ее пересечённый шелковистыми прядями, мутный от блаженства взгляд…
Все-таки как же моя Жанна была похожа на Жанну Самари кисти Ренуара — те же глаза, тот же овал лица, те же огненно-рыжие локоны и та же мечтательная влюблённость, запечатлённая во всем ее облике! При том между ними имелось и одно существенное отличие, ведь Огюст Ренуар изобразил зрелую женщину, в то время как у моей Жанны едва наступило менархе. Я не имел права любить ее, не смел вожделеть ее юного, ещё не познавшего мужских ласк тела, но и противостоять этому внутреннему зову я был не в силах. Будучи всего лишь ее учителем, я пытался претендовать на большее! — стать не только наставником, но и другом, любовником. И она сжалилась надо мной. Моя новоявленная Венера, разметав пену дней, она подарила мне первый в моей жизни рассвет, гаммой и чистотой красок не уступающий шедеврам мастеров рококо; она сделалась моей личной Евой в саду земном, и вместе мы познали упоительно-чарующую прелесть греха…
Увы, как я уже сказал, наша с ней живопись породила целый триптих, где ей было отведено место лишь в самом начале. Мне же предстояло пройти его до конца — до своего логического завершения. И встретить этот финал я мог лишь строчками из Катулла; вздохнув, как если бы обращаясь к моей Лесбии — к Жанне! — я прошептал:
Я жду, и моё ожидание не напрасно…
…И когда солнце окончательно умирает, в воспалённые глаза мои закрадывается тьма. Там больше нет отражений — нет сгустков ядовито-жёлтой пены, нет полированных морем иссиня-чёрных камней, и ленивых изумрудного цвета волн, их омывающих, тоже нет. Бесследно исчезает и алчущая беспросветная бездна, и плотная пелена аспидно-серого тумана на юге. Отныне я ничего не вижу, я слеп, а потому спокойно закрываю ненужные мне глаза. Теперь лишь слышу, как равномерно бьётся моё немолодое сердце, и как тихо перешёптывается с ветром прибой. Слышу, как шуршит пожухлая трава, и как хрустит гравий под подошвами ботинок… бесчисленного множества пыльных заношенных ботинок! А ещё голоса, голоса, да… Готов поклясться, что различаю, как где-то в тёмных недрах шахт сдавленно хихикает Ли…
Это и есть истинная музыка! Слишком долго я занимался пустым созерцанием, теперь настала пора слушать! И я слышу, как…
…на остров медленно надвигается ночь.
На
остров
медленно
надвигается
ночь.
Медленно
надвигается
ночь…
ЛЮТЫЙ ЗВЕРЬ НИГЛАРХ
Когда на небо величаво выплыли Когар и Игар — две луны, подобные вздувшимся гнойным пузырям — Пустынный Охотник достиг Великой Пустоши, в которой обитал нигларх. Охотник проделал долгий путь на своём злонге, и теперь внимательно вглядывался во тьму, пытаясь обнаружить на песке следы нигларха, но ничего похожего так и не заметил. Тогда Охотник понял, что стоит на верном пути, ибо нигларх известен в первую очередь тем, что тщательно заметает свои следы.
Ситуация складывалась двойственная — с одной стороны, Пустынный Охотник жаждал встречи с ниглархом, а с другой, где-то в самой глубине души, хранившейся на жёстком диске в его стальном черепе, страстно желал этой встречи избежать. Много лет назад одинокий пророк Нейро-Оптикона предсказал ему, что Охотник падёт от когтей нигларха, зверя, которого никто никогда не видел, чьи тайные тропы лежали за краем земли, и о чьём зловещем аппетите в городах-ульях ходили жутковатые легенды. Именно в тот миг Охотник понял, что не успокоится до тех пор, пока не добудет шкуру нигларха, навсегда разорвав таким образом сковывающую их незримую цепь судьбы. Многие годы после встречи с пророком Охотник без страха смотрел в глаза Черным Жрецам, обитающим в непролазных болотах Нуга, без дрожи вставал на пути Зонного патруля и бросался в любую самую отчаянную авантюру — ведь он знал, что погубить его могут только когти нигларха, зверя, которого никто не знал, который жил за краем мира, не оставлял следов, и, как говорят, долгими ночами пытался выть на бледные луны Когар и Игар, но глотка его при этом не издавала ни звука. Но всё это время в душе Охотника жил страх, и он понимал, что сможет победить этот страх, только истребив нигларха с лица земли.
И вот теперь, пересекши шипящие кислотные реки, срывающиеся с отвесных утёсов Даар-Мара, прорвавшись сквозь вечный лес, опутанный бледными гифами грибов-некрофагов, сразившись с гнусными норгами в их тёмных зловонных тоннелях, которыми сплошь изрыты выпуклые холмы Маркорга; преодолев все эти и ещё тысячу опасностей, Пустынный Охотник достиг Великой Пустоши, которая и была краем земли. Никто никогда не возвращался из этих мест, но Охотник поклялся вечным атомным пламенем, бушующим в глазницах Карганира, что не повернёт назад до тех пор, пока не выследит и не истребит нигларха, зверя, которого никто не знал.
И тогда, решительно сжимая в руке лазерное копье, Охотник пришпорил своего злонга и, миновав поваленный каменный столб с древними письменами, устремился в пустыню, из которой не было возврата, и растворился во тьме, разогнать которую были бессильны призрачные луны Когар и Игар.
Охотник не знал — ведь он не мог прочесть письмена на каменном столбе — что Великая Пустошь на языке древнего забытого народа как раз и называется
ПО ТУ СТОРОНУ СНА
♦
ЦВЕТОЧНЫЙ ДЕМОН
В одну из летних ночей, когда Млечный Путь охватывал сапфировый зенит, а ветер уснул в вершинах высоких угрюмых сосен, я лежал и любовался светом далёких звёзд — и до моего слуха, шёпотом неведомых странных миров за пределами созвездия Скорпиона, донеслась эта история.
Не такими, как травы и цветы Земли, безмятежно растущие под светом одинокого солнца, были растения планеты Лофей. Сворачиваясь и разворачиваясь в свете двойных зорь, с ликованием вздымаясь к громадам нефритово-зелёного и оранжево-розовато-рубинового солнц, трепеща и покачиваясь, утопая в роскоши сумерек, в бархатном пологе расточаемых зорями ночей, они укрывали поля коврами взращённых твердью змей, что всечасно танцуют под музыку запредельных сфер.
Многие из них были крошечными и скрытными, пресмыкаясь по земле подобно гадюкам. Иные, напротив, были огромны, словно питоны, вздымаясь в царственных позах навстречу лучам драгоценного света. Одни выпускали два или три стебля, распускавшиеся головами гидр, другие убирали себя кружевными гирляндами листьев, подобными крылам летучих ящеров, вымпелам на волшебных копьях и филактериям неведомых культов. Некоторые, казалось, носили алые гребни драконов; иные видом были подобны языкам чёрного пламени или многоцветным испарениям, химерическими клубами сочащимся из варварийских курильниц; третьи были уснащены мясистыми сетчатыми листьями и усиками, или гигантскими цветами, продырявленными насквозь, словно щиты после лютой сечи. И у каждого из них были припасены отравленные дротики и крючья; и все они были живы, внимательны и беспокойны.
Не было иных владык над Лофеем, кроме них, и вся иная жизнь существовала здесь с их молчаливого дозволения. Люди Лофея подчинялись их неписаным циклам; и даже в самых древних преданиях и мифах не было и намёка на то, что когда-либо всё было иначе И сами растения, и фауна, и человечество Лофея испокон веков преклонялись пред великим и ужасным цветком, носившим имя Вурквэ-ль, в коем, согласно здешним верованиям, явил свою бессмертную аватару присматривающий за Лофеем демон, что был древнее самих солнц-близнецов.
Вурквэлю служило человеческое жречество, избираемое из членов королевской семьи и аристократии Лофея. В самом сердце Лоспара, величайшего из городов экваториального царства, с незапамятных времён взрастал он на вершине высокой пирамиды, чьи траурно-чёрные террасы, приютившие на себе меньшие, но не менее смертоносные растительные формы, угрюмо нависали над городом, подобно висячим садам какого-то потрясающего Вавилона. В центре просторной вершины, в бассейне, прорубленном в платформе из неведомого чёрного минерала, в одиночестве вздымался Вурквэль. Бассейн заполнял перегной, важнейшим компонентом которого был прах королевских мумий.