Василий Спринский – АКОНИТ 2018. Цикл 1, Оборот 1 (страница 4)

— Убей Тушумаха, — сказали дрожащие завитки и ломаные линии. — Убей Смотрителя.

«А вот с этим — в задницу», — подумал Себай. На убийство он не подпишется, даже если ему предлагает работёнку стена со старой кожей из потемневшей бумаги и застывшей лимфой клея. В этом городе хватает крови: из мусорного контейнера в квартале отсюда неделю назад выудили две головы со следами зубов на щеках. Головы отпилили ржавой пилой. Полиция вяло озвучила мысль о введении комендантского часа.

Он считал себя человеком, неспособным лишить жизни другого, даже в целях самообороны. Скорей, из-за трусости, чем нравственности.

— Иди к маяку!

Себай расслабился, даже усмехнулся.

— Это такая штука на огрызке скалы, что подмигивает кораблям?

Всё было настолько нелепо, что могло принадлежать лишь его воспалённому воображению. Смотритель, маяк, победа над злом. Он мирно галлюцинирует, разговаривая со стеной.

— Я не прочь посмотреть на море, — сказал он и рассмеялся. Может, всё дело в снотворном, которое он нашёл в тумбочке хозяйки квартиры?

— Над чем ты смеёшься? — спросил Благодетель.

— Над тобой. Над собой. Над миражами.

— Я не мираж.

— Ага.

Себай сел на край кровати, колени упёрлись в ржавую батарею. Странно, чувствовал он себя нормально — голодным, но не разбитым таблетированной химией.

По растрескавшемуся подоконнику ползала муха.

Рот на стене оскалился.

— Море людских жизней. Он возвышается над ним.

— Что?

— Убей Тушумаха, — сказал Благодетель.

«Я ведь говорю сам с собой?» — подумал Себай.

— Хорошо-хорошо! Только заткнись!

— Иди к маяку. Ты увидишь.

— Чёрт, — Себай сдавил ладонями виски. Эти видения и голос начинали раздражать.

Он отвернулся от подвижного рисунка на обоях и попытался прогнать мнимое присутствие.

Что-то закопошилось у него в голове. Настойчиво, грубо. А потом ледяные струны пронзили мозг, сразу исчезли, и он почувствовал, что падает. Не его тело — а сознание, душа, как ни назови. Куда-то внутрь себя.

Себай захлебнулся настоящим ужасом. Кто-то принимал контроль над его телом, отведя ему роль пассивного наблюдателя.

Рывком встав, он направился к двери.

Тушумах вёл очередную куклу, проклиная себя за цацканье, псевдобиблейскую мотивацию, которой пытался заманить человека. Убей Тушумаха? Иди к маяку? Получи власть? Бррр… Колдун осознал, насколько глупо звучали его призывы, как дико смотрелась созданная на стене иллюзия.

Он усилил ментальный захват и направил ноги человека в нужном направлении. Убогость одной улочки сменялась репродукцией запущенности другой.

Тушумах подошёл к окну и глянул на застывшие гребни мусора, раскинувшиеся вокруг маяка. Четыре фигуры ждали у забора. Он держал их несильно — контроль над несколькими пешками требовал ощутимой отдачи. Поэтому Смотритель маяка просто погрузил четверых мужчин в полусон, поглаживая их сознания тонкими щупальцами, и переключился на Себая. Толкал мужчину к свалке.

Из-за скудного резерва сил (пополнение запаса энергии требовало времени и отказа от кукловодства) Тушумах попытался завлечь человека словами, после того как насытил героическими снами. Создавать иллюзии намного легче, чем подавлять чужую волю. Не помогло. Тушу-мах так устал от бытия, что даже долгий ликбез перед смертью, которую он решил подарить сам себе, навевал удушливую скуку.

Возможно, хватило бы и четырёх человек. Или трёх. А, может, одного? Нет, страх перед маяком сломил бы жалкую пешку. Необходим спектакль. Последнее представление, способное зажечь ярость хоть в одном из сердец и — подарить Тушумаху покой.

Смотритель маяка довёл человека до свалки, кинул тряпичное тело через забор и подвёл к остальным. Прежде чем оставить людей наедине с собственными никчемными мыслями, Тушумах покопался в их черепах и чёрной радугой выжег избранные связи, раскупорил нужные каналы, потрепал нервные окончания. Убрал защитные фильтры, даровал вне-зрение.

И стал ждать.

Себай почувствовал, как чужак выпорхнул из его головы, и обнаружил себя на городской свалке. По лицу текли слёзы, мышцы ныли от запредельного бега, ладони и колени саднило после падения. Проволока распорола рукав куртки, в порезе блестела неглубокая рана.

Рядом с Себаем стояли ещё трое; нет, четверо. Незнакомцы словно после выходили из многовековой спячки: отзывались на зловоние свалки бормотанием и медлительными движениями.

Кто-то привёл их сюда. Всех.

Себай узнал мальчишку, Чена. Тот вертел головой и, казалось, вот-вот закричит. Мальчик увидел Себая и подавил крик. Знакомое лицо немного успокоило.

— Как… как я сюда попал?

Себай не знал, что ответить.

— Это колдовство, — сказал высокий негр. Татуировка на его предплечье говорила о принадлежности к банде «Внутри кристалла». Странное название, странная репутация, но, конечно, вполне понятные наркотики — валюта кварталов, где с фасадов сорваны номера домов, а похлёбка из воробьёв считается верхом кулинарного мастерства.

Стоящий рядом бородач, помесь спившегося греческого бога и строителя-высотника, начал было скулить о гипнозе, но его вырвало на ботинки второго чернокожего, широкоплечего, стройного, с глянцевой привлекательностью. На красавце идеально сидел серый костюм, внешний вид кричал о кабинете и личной секретарше, но Себай не поставил бы и пенни на то, что на предплечье под бархатной тканью не прячется эмблема «Внутри кристалла». Или другой группировки.

— Кто это сделал? — отплевавшись, сказал бородач. — От ваших рук.

— Я валю отсюда, — высокий негр даже не удостоил его взглядом.

Но почему-то не сдвинулся с места.

Мир взорвался — не зрительно, на обонятельном уровне. В него влили…

...запах. Себай попытался его идентифицировать. Так пах клей на почтовых марках или сами марки. Маленькие бумажные прямоугольники, которыми он забивал альбомы и конверты, а после сжёг — ища в этом символику распада, отказа от детства, от прошлого.

Что чувствовали другие? Что угодно, но не тёплый аромат клея и бумаги — не его запах. Свои.

Именно запах убедил Себая в реальности происходящего. Дикой, терпкой. В его сокровенной обнажённости перед неведомой силой.

А потом всё исчезло, и пришло зрение.

Перед ними раскинулись курганы из мятых пивных банок, использованных прокладок, искорёженного металла, осколков стекла, гниющей еды, одежды, пластмассы, бумаги…

Даже сетчатое ограждение за спиной казалось частью мусора, приваленное тут и там чёрными мешками с отходами, грязным тряпьём и крысиными трупиками, — мусорный бруствер.

Себай поднял глаза — что-то заставило его сделать это — и перестал дышать.

В центре свалки высилось угрюмое строение. Не оставалось сомнений, оно стояло здесь очень и очень давно — выпирающий фрагмент оси мироздания.

Высокая ступенчатая пирамида с узким основанием. Титанические грани, вечность назад облицованные серыми мраморными плитами, покрывал жирный слой копоти; часть облицовки у вершины пошла на неведомые нужды неведомых создателей. Треугольные провалы — окон, дверей, колодцев? — были забраны вертикальными решётками.

Среди гор мусора вырос маяк. Как эта мрачная пирамида умудрялась прятаться от людских глаз?

— Боже, — сказал Серый Костюм.

— Замок, — испуганно восхитился Чен.

— Маяк, — поправил бородач.

Над ступенями открылись высокие узкие двери.

Внутри помещения их ждал Тушумах.

Все пятеро двинулись к пирамиде. Не могли не пойти, несмотря на свербящее чувство опасности. Когда открываются двери в магию, пусть и чёрную, взглянуть — хоть краем глаза — твой наркотик.

— Не стоит нам этого делать, — сказал верзила из «Внутри кристалла».

Шёл он впереди всех.

На стенах, там, где подъём винтовой лестницы давал необходимый простор, висело оружие, небольшая коллекция стали и дерева: алебарда, двуручный меч, кинжал, английская булава с гравировкой и обмотанной проволокой рукоятью, огромный топор, навевающий образ облачённого в кожу и меха викинга, рукоятка с тремя отходящими цепями, усеянная сапфирами сабля. Из отверстий в полу по периметру стен струился мерцающий свет. Ниша в центре, залитая бетоном, намекала на прежнее размещение то ли большого компаса, то ли ещё чего-то. Как там устраивали маяки в древности?

Себай, как и остальные, смотрел внутрь комнаты, туда, где у тяжёлого стола стоял Смотритель маяка. Худой мужчина лет пятидесяти с глазами старика, облачённый в невзрачную мешковатую кофту и штаны цвета сырой земли; а вот плащ из тонкой кожи, крепящийся серебряной пряжкой на плече, выглядел произведением искусства.