Василий Шукшин – Киноповести (страница 52)
– А вдруг другой кто-нибудь пойдет и наступит?
Витька об этом не подумал.
– А знаешь как? Как ему выходить, я выскочу и незаметно чурбак вытащу. А до этого чурбачок будет подпирать, чтоб никто не провалился, У нас там ходят-то – в день три человека. Я это все там сделаю.
И опять было воскресенье. Опять приходил дядя Володя. Приносил бутылку шампанского… Опять играли с Витькой в шахматы, опять говорили с матерью о сервантах, коврах и… алкоголиках. Долго, нудно…
А теперь дядя Володя стоял у порога и обстоятельно, нудно прощался.
– Ну, до свиданья.
– До свиданья, до свиданья, – говорила мать.
– Виктор, сейчас в моду входит летка-енка. Не умеешь?
– Не умею.
– Красивый танец.
– Все равно не умею.
– А вы, Агриппина Игнатьевна?.. Не умеете?
– Не умею.
– Вообще-то… это… я бы на вашем месте научился. Попробуйте.
– Кто, я, что ли? – удивилась мать.
– Да.
– Танцевать?.. Или на баяне?
– Нет, танцевать. Есть одно обстоятельство… Ну, ладно, потом. До свиданья.
– До свиданья.
– У меня тут родственники… У нас один диссертацию защищает… Ну, ладно, потом. До свиданья.
– До свиданья.
Дядя Володя вышел.
Мать не знала, сердиться ей или смеяться.
– Так и не отелился. Мычал, мычал – и никак. Вот же смешной человек!
– Сейчас он у нас… захохочет, – тихонько сказал Витька, глядя в окно.
В окне показался дядя Володя – серьезный, даже несколько важный…
Вдруг дядя Володя делает руками так, и его по шляпе хлопает доска…
– Хватит миндальничать! – сказал дядя Коля. Они разговаривали с матерью в большой комнате. А в маленькой горенке сидел грустный Витька и катал по столу бильярдный шар. – Дальше еще хуже будет. Испортим парня… Завтра поедет ко мне и поживет пока. До зимних каникул хотя бы. Не реви, не хуже делаю, не хуже. Наоборот, мои ребятишки ему там по школе помогут.
Мать Витькина плакала, вытирала слезы концом платка.
– Жалко, Коля… Сердце запеклось, ничего тебе и сказать-то путем не могу… Жалко.
– Да что, насовсем, что ли! – убеждал брат. – Да было бы хоть далеко!.. Двадцать верст – эка! Ну, приедешь когда, попроведуешь… До Нового года-то пускай поживет. Не даст он вам тут дело наладить, не даст. А наладить надо. И зря ты про мужика так думаешь, зря. Хороший мужик.
– Да больно уж он какой-то…
– Какой? А тебе что, красавца кудрявого…
– Да не красавца! У него же разговоров больше нету: пить бросил да мебель покупает.
– Ну и что, хорошее дело.
– Да что же все об одном да об одном.
– Ну, рад, что бросил, вот и говорит про это. Потом, не знаю, конечно, но ему же тоже, наверно, охота с лучшей стороны себя показать. Вот мебель покупает. Бабам же нынче што – лишь бы не пил да деньги зря не мотал. Вот он и жмет на это. Его тоже понять надо. Мой тебе совет: не торопись с выводами. Подожди. А Витьку я заберу. И не переживай: хуже не будет. Будет только лучше.
– У тебя у самого там тесно…
– Ничего.
– Да Нюра бы не осердилась: скажет – вот-от, еще племянника привез. Своих мало!
– Ну и дура будет, если так скажет. Да и не скажет сроду – поймет. Давай, нечего думать. Испортим парня. А так – мы его счас оторвем от всяких его дружков да от улицы, он волей-неволей за книжки сядет. Пусть поживет в деревне, пусть… Давай, собирай его – прямо счас и поедем. Чего тянуть-то? Да и мне надо сегодня же вернуться… Давай. Где он?
– Там.
Дядя Коля заглянул в горницу.
– Да где?
– Нету?! – испугалась мать. – Мать пресвятая богородица!.. Здесь был!
Дядя Коля подошел к окну, тронул створки – они распахнулись.
– Не пужайся – здесь он где-нибудь. В окно вылез.
Мать кинулась сразу к Юрке.
Витька был там. Юрка и Витька сидели на лавочке, дед лежал на печке, но не хворал, а так – погреться залез. Молчали.
Быстро вошла встревоженная мать.
– Витька… Здравствуйте! Ох, Витька… – мать успокоилась, но еще не могла отойти от быстрой ходьбы. – Что же ты ушел, сынок? Там дядя Коля ждет…
Витька, Юрка и старик молчали.
– Пойдем домой. – Матери стало неловко, потому что она почувствовала в их молчании суд себе.
– Что, Витька… в ссылку ссылают? – сказал старик.
– В какую ссылку?! – вспыхнула мать. – Что ты, дедушка, говоришь-то!
– Да я шутейно, – успокоил старик. – Так я… болтанул. В гости он поедет. Хорошее дело.
– Пойдем, Витя, – опять сказала мать.
Витька сидел. Молчал.
– Я не в осуждение говорю, – продолжал старик. – Кого осуждать? Такая теперь жизнь. Но вот раньше понимали: до семнадцати годов нельзя парня из дома трогать. У нас тада вся деревня на отхожий промысел ходила… И вот, кто поумней был – отцы-то, те до семнадцати лет сына в город не отпускали. Как ушел раньше, так все: отстал человек от дома. Потому что не укрепился, не окреп дома, не пустил корешки. А как раньше время оторвался, так все: начинает его крутить по земле, как лист сухой. Он уж и от дома отстал и от крестьянства… А потому до семнадцати, что надо полюбить первый раз там, где родился и возрос. Как полюбил на месте – дома, так тебе это и будет – родина. До самой твоей смерти. Тосковать по ей будешь…
– Чего ты, дедушка, мелешь лежишь! – осердилась мать. – «Полюбил», «не полюбил»… Чего попало! Пойдем, Витька.
Витька встал… Подал Юрке руку.
– Пока.
– До свиданья. Пиши.
– Ладно. Ты тоже пиши. До свиданья, деда.
– До свиданья, Витька. Не забывай нас.