Василий Шукшин – Киноповести (страница 168)
Степан действительно очень плох.
На этом перегоне вечерней порой у него закружилась голова, он потерял сознание и упал с коня.
Очнулся Степан в каком-то незнакомом курене. Лежит он на широкой лежанке, с перевязанной головой. Никого нет рядом. Он хотел позвать кого-нибудь… застонал.
К нему подошел Матвей Иванов.
– Ну, слава те, господи! С того света…
– Где мы?
– На Дону на твоем родимом. – Матвей присел на лежанку. – Ну, силы у тебя!.. На трех коней.
– Ну? – спросил Степан, требовательно глядя на Матвея. – Долго я так?..
– Э-э!.. Я поседел, наверно. Долго! – Матвей оглянулся на дверь и заговорил, понизив голос, как если бы он таился кого-то: – А Волга-то, Степушка, горит. Горит, родимая! Там уж, сказывают, не тридцать, а триста тыщ поднялось. Во как! А атаманушка тут – без войска. А они там, милые, – без атамана. Я опять бога любить стал: молил его, чтоб вернул тебя. Вот – послушал. Ах, хорошо, Степушка!.. Славно! А то они понаставили там своих атаманов: много и без толку.
– А ты чего так – вроде крадисся от кого?
– На Дон тебя будут звать… – Матвей опять оглянулся на дверь. – Жена тут твоя, да Любим, да брат с Ларькой наезжают…
– Они где?
– В Кагальнике сидят. Хотели тебя туды такого, мы с дедкой не дали. Отстал от тебя Дон – и плюнь на его. Ишшо выдадут. На Волгу, батька!.. Собери всех там в кучу – зашатается Москва. Вишь, говорил я тебе: там спасение. Не верил ты все мужику-то, а он вон как поднялся!.. Ох, теперь его нелегко сбороть.
– А на Дону что?
– Корней твой одолел. Кагальник-то хотели боем взять – не дались. Бери сейчас всех оттудова – и…
– Много в Кагальнике?
Не терпелось Степану начать разговор деловой – главный.
– Ларька, говори: какие дела? Как Корнея приняли?
– Ничо, хорошо. Больше зарекся.
– Много с им приходило?
– Четыре сотни. К царю они послали. Ивана Аверкиева.
– Вот тут ему и конец, старому. Я его миловал сдуру… А он додумался: бояр на Дон звать. Чего тут без меня делали?
– В Астрахань послали, к Серку писали, к нагаям…
– Казаки как?
– На раскорячку. Корней круги созывает, плачет, что провинились перед царем…
– Через три дня пойдем в Черкасск. Я ему поплачу там…
– Братцы мои, люди добрые, – заговорил Матвей, молитвенно сложив на груди руки, – опять вить вы не то думаете. Опять вас Дон затянул. Вить война-то идет! Вить горит Волга-то! Вить там враг-то наш – на Волге! А вы опять про Корнея свово: послал он к царю, не послал он к царю… Зачем в Черкасск ехать?
– Запел! – со злостью сказал Ларька. – Чего ты суесся в чужие дела?
– Какие же они мне чужие?! Мужики-то на плотах – рази они мне чужие?
Тяжелое это воспоминание – мужики на плотах. Не по себе стало казакам.
– Помолчи, Матвей! – с досадой сказал Степан. – Не забыл я тех мужиков. Только думать надо, как лучше дело сделать. Чего мы явимся сейчас туда в три сотни? Ни себе, ни людям…
– Пошто так?
– Дон поднять надо.
– Опять за свой Дон!.. Да там триста тыщ поднялось!..
– Знаю я их, эти триста тыщ! Сегодня триста, завтра – ни одного.
– Выдь с куреня! – приказал Ларька, свирепо глядя на Матвея.
– Выдь сам! – неожиданно повысил голос Матвей. – Атаман нашелся. Степан… да рази ж ты не понимаешь, куда тебе сейчас надо? Вить что выходит-то: ты – без войска, а войско – без тебя. Да заявись ты туда – что будет-то! Все Долгорукие да Барятинские навострят лыжи. Одумайся, Степан…
– Мне нечего одумываться! – совсем зло отрезал Степан. – Чего ты меня, как дитя малое, уговариваешь? Нет войска без казаков! Иди сам воюй с мужиками с одними.
– Эхх! – только сказал Матвей.
– Все конные? – вернулся Степан к прерванному разговору.
– Почесть все.
– Три дня на уклад. Пойдем в гости к Корнею.
Ночью в землянку к Матвею пришел Ларька.
– Спишь?
– Нет, – откликнулся Матвей и сел на лежанке. – Какой тут сон…
– Собирайся, пойдем: батька зовет.
– Чего это?.. Ночью-то?
– Не знаю.
Матвей внимательно посмотрел на есаула… И страшная догадка поразила его. Но еще не верилось.
– Ты что, Лазарь?..
– Что?
– Зачем я ему понадобился ночью?
– Не знаю. – Ларька упорно не смотрел на Матвея.
– Не надо, Лазарь… Лишний грех берешь на душу.
– Одевайся! – крикнул Лазарь.
Матвей встал с лежанки, прошел в угол, где теплилась свечка, склонился к сундучку, который повсюду возил с собой. Достал из него свежую полотняную рубаху, надел… Опять склонился к сундучку. Там – кое-какое барахлишко: пара свежего белья, иконка, фуганок, стамеска, молоток – он был плотник. Это все, что он оставлял на земле. Он перебирал руками свое имущество… Не мог подняться с колен.
– Ну!
Матвей словно не слышал окрика, все перебирал инструменты. Он плакал.
Утром Ларька доложил Степану:
– Этой ночью… Матвей утек.
– Как?
– Утек. Кинулись сейчас – нигде нету. К мужикам, видно, своим – на Волгу.
Степан пристально посмотрел на верного есаула.
– Зря, – сказал он. – Не надо было. Самовольничаешь!
Ларька промолчал.