Василий Шукшин – Киноповести (страница 170)
– Сот семь, можа, восемь… Сказывает, грамоту от царя привез.
– Какую грамоту?
– Больше молчит. Велел сказать: милостивая грамота.
Степан долго не думал:
– В Кагальник!
– Степан… я не поеду, – заявил Ларька.
– Как так?
– Подвох это. Какая милостивая грамота! Ты что?
– Рази я для того еду, что в грамоту ту верю?
– Для чего ж?
– Приедем – все разом решим. Раз они сами вылезли – нам грех уклоняться от боя.
– В триста-то казаков – на семьсот!.. Нет, Степан… ты вояка добрый, а там тоже – не турки, а казаки.
– Умрем по чести.
– Мне ишшо рано.
Степан посмотрел в глаза честному есаулу. Ларька выдержал взгляд атамана.
Степан отвернулся, долго молчал. Потом обратился ко всем казакам:
– Казаки! Вы слыхали: в Кагальник пришел с войском Корней Яковлев. Их больше. Кто хочет иттить со мной – пошли, кто хочет с Ларькой оставаться – я не неволю. Обиды тоже не таю. Вы были верными мне товарищами, за то вам поклон мой. – Степан поклонился. – Разделитесь и попрощайтесь. Даст бог – свидимся, а нет – не поминайте лихом. – Степан подъехал к Ларьке, обнял его – поцеловались.
– Не помни зла, батька.
– Не тужи. Погуляй за меня. Видно, правду мне казак говорил…
Ларька смахнул некстати навернувшуюся слезу.
Степан развернул коня и не оглядываясь поскакал в степь. Он слышал топот за собой, но не оглядывался, крепился. Потом оглянулся… Не больше полусотни скакало за ним.
Трудно понять, какие чувства одолели Степана с момента, когда он узнал, что в Кагальнике сидит Корней Яковлев. Он прямиком шел к гибели. Он не мог не знать этого. И он шел.
Оставив полусотню на берегу Дона (таково было условие сидящих теперь в Кагальнике), он с тремя есаулами переплыл, стоя на конях, на остров. И явился в свою землянку, где были Корней и старшина.
У входа в землянку его и есаулов хотели разоружить. Степан вытащил саблю – как если бы хотел отдать ее – и вдруг замахнулся на караульных. Те отскочили.
Степан вошел в полном вооружении – решительный, гордый и насмешливый.
Корней и старшина сидели за столом. Всего их было человек двенадцать. Они слышали шум у входа, и многие держали правые руки с пистолями под столом.
В землянке была Алена. Матрены, брата Фрола и Афоньки не было.
– Здорово, крестный! – приветствовал Степан Кор-нея.
– Здоров, сынок!
– Чего за пустым столом сидите? Алена!.. Али подать нечего?
– Есть, Степан, как же так «нечего»!..
– Так давай! – Степан отстегнул саблю, бросил ее на лежанку. Пистоль оставил при себе. Есаулы сабель не отстегнули.
Степан прошел на хозяйское место – в красный угол. Сел.
Никто не понимал, что происходит. Даже Корней был озадачен, но вида не показывал.
– Где ж твое войско, крестник? – спросил он.
– На берегу стоит.
– Там полета только… Все, что ль?
– А у тебя сколь? Семьсот, я слыхал? Вот – семьсот твоих да полета моих – семьсот с полусотней. Вот мое войско. Пока столько… Скоро больше будет.
Корней вытер усы, промолчал.
Алена поставила на стол вино.
– Разливай, дядя Емельян! – Степан хлопнул по плечу рядом сидящего пожилого дородного казака. – Вынь руку-то из-под стола.
Дядя Емельян замешкался и смутился. Выручил его Корней. Взял бутыль и разлил по чашам. Но опять вышла заминка – надо брать чаши. Левыми? Не по-христиански. Половина сидящих продолжала сидеть.
Степан взял свою чару, поднял…
Старшина сидел в нерешительности.
– Кладу – вот. Выкладывайте и вы, не бойтесь. Или вы уж совсем отсырели, в Черкасске сидючи? Нас вить четверо только!..
Казаки поклали пистоли на стол, рядом с собой, взяли чары.
– Я радый, что вы одумались и пришли ко мне, – сказал Степан. – Давно надо было. Что в Черкасск меня не пустили – за то вам прошшаю. Это дурость ваша, неразумность. Выпьем теперь за вольный Дон – чтоб стоял он и не шатался! Чтоб никогда он не знал изменников поганых.
Выпили.
– Ты с чем приехал, Степан? – прямо спросил Корней.
– Карать изменников! – Степан ногой опрокинул стол. Трое его есаулов рубили уже старшину. Раздались выстрелы… В землянку вбежали. Степан застрелил одного и кинулся к сабле, пробиваясь через свалку кулаков, в котором был зажат пистоль.
– Степан!.. – вскрикнула Алена. – Они жа с грамотой царской! Степушка!.. – Она повисла у него на шее.
Этим воспользовался Корней, ударил его чем-то тяжелым по голове. Удар, видно, пришелся по недавней ране. Степан упал.
И опять звон ударил в голове. И ночь сомкнулась над ним. Не чувствовал он, не слышал, как били, пинали, топтали его распростертое тело.
– Не до смерти, ребятушки!.. – кричал Корней. – Не до смерти! Нам его живого надо.
В это самое время Степан, безбородый еще, молодой, усатый казак, приехал в Соловецкий монастырь помолиться святому Зосиме. Была весна и солнце.
– Далеко ли, казак? – спросил его встречный старый крестьянин.
– В Соловки. Помолиться святому Зосиме, отец.
– Доброе дело, сынок. На-ка, поставь и за меня свечку. – Крестьянин достал из-за ошкура тряпицу, размотал ее, достал монетку, подал казаку.
– У меня есть, отец. Поставлю.
– Нельзя, сынок. То – ты поставишь, а это – от меня. На-ка.
Степан взял.
– Чего ж тебе попросить?
– Чего себе, то и мне. Он знает, чего нам надо.
– Он-то знает, да я-то не знаю.
Крестьянин засмеялся.