Василий Шукшин – Киноповести (страница 150)

– Ну.

– Вот. Стало быть, есть ты донской казак, Степан Тимофеич. Как и ты, Василий Родионыч. Живется вам там вольготно, бояре вас не гнут, шкур не снимают, жен, дочерей ваших не берут по ночам с постели – для услады себе. Вот… Спасибо великое вам, что привечаете у себя нашего брата. Да ведь и то – вся Расея на Дон не сбежит. А вы, как есть вы донские казаки, про свой Дон только и печалитесь. Поприжал вас царь, вы – на дыбошки: не трожь вольного Дона! А то и невдомек: несдобровать и вашему вольному Дону. Он вот поуправится с мужиками да за вас примется. Уж поднялись, дак подымайте за собою всю Расею. Вы на ногу легкие… Наш мужик пока раскачается, язви его в душу, да пока побежит себе кол выламывать – тут его сорок раз пристукнут. Ему бы за кем-нибудь, он пойдет.

– Ты к чему это? – спросил Степан.

– Доном иттить надо, Степан Тимофеич, через Воронеж, Тамбов, Тулу, Серпухов… Там мужика да посадских, Чернова люда – густо. Вы под Москву-то пока дойдете, ба-альшое войско подведете. А Волгой пошли с полтыщи с есаулами да с грамотками – пускай подымаются да подваливают с той стороны. А там, глядишь, Новгород, да Ярославль, да Пошехонь с Вологдой из лесу вылезут – оно веселей дело-то будет!

– Ты чего ж, Матвей, на царя наметился? – спросил Степан, усмешливо прищурившись. – Ведь мы этак все царство расейское – вверх тормашками.

– Пошто на царя?

Степан искренне засмеялся:

– Испужался?.. Ну, так: вы – гости мои дорогие, я вас послухал, и будя. Пойдем Волгой. Я пристал языком молоть.

– Пеняй на себя, Степан! – воскликнул Ус.

– Будешь со мной? – в упор спросил Степан.

– Куды ж я денусь?.. Ты тут теперь – царь и бог. – Ус встал во весь свой огромный рост, хлопнул себя по бокам руками. – Золотая голова, а дурню досталась. Пошто уперся-то? Вить правду мужик говорит.

– Это твоя первая промашка, Степан Тимофеич, – негромко, задумчиво и грустно сказал Матвей. – Дай бог, чтоб последняя.

Корней Яковлев, грустный, как будто постаревший за эти дни, стукнулся в дверь дома Минаева Фрола. Из дома не откликнулись.

– Я, Фрол! – сказал Корней.

В горнице сидел Михайло Самаренин. На столе вино, закуска.

– Дожили, – вздохнул Корней, присаживаясь к столу. – Налей, Фрол. Он там гуляет, страмец, а тут взаперти, как…

– Долго не нагуляет, – успокоил Фрол, наливая войсковому большую чарку. – Это ему не шахова земля – голову враз открутют.

– Ему-то открутют – дьявол с ей, об ей давно уж топор плачет. У меня об своей душа болит. – Корней выпил, крикнул, пососал ус. – Свою жалко, вот беда.

– Чего слышно? – спросил Михайло.

– Стал у Паншина. Ваську ждет. Ты говоришь – открутют… У его уж сейчас тыщ с пять, да тот приведет… Возьми их! Сами открутют кому хошь. Беда, братцы мои, атаманы, большая беда. Ишшо одна беда могет быть… – Корней оглянулся на дверь горницы.

– Никого нету, – сказал Фрол.

– Письмо перехватили от гетмана да от Серка к Стеньке.

У Фрола и Михаилы вытянулись лица.

– Чего пишут?

– Дорошенко не склонился, а Серик, козел чубатый, спрашивает: где бы, в каком урочище им сойтиться вместе.

– Вот какая моя дума: надо спробовать унять Стеньку. Фрол, поедешь… – заговорил Михайло.

– Ты что!

– Не тронет он тебя, – согласился со своим товарищем Корней. – Полный раздор с нами чинить ему тоже не с руки: он не дурак – оставлять за спиной обиженных. А поедешь ты от всех нас. С письмом Петра Дорошенки. Серково письмо я в печь бросил. Ехать надо сразу – чтоб успеть до Васьки.

– Не мне бы надо…

– Тебе, ты с им в дружках ходил. Сулился ж он не тронуть тебя. Поговори душевно… Хошь ба он, черт бешеный, на калмык повернул. Подтолкнуть бы его, пока он один-то… Ты, Михайло, собирайся в Москву: надо и об своих головах подумать. Все скажешь, как есть: ничего, мол, не могли поделать. Прибери казаков – и с богом. Без огласки чтоб.

Все трое посидели в молчании.

– Он когда на Москву-то задумал, где? – спросил Корней Фрола.

– А черт его знает? Его рази поймешь? Везде поносил ее… Царя, говорит, за бороду отдеру разок…

– Разок надо бы, – неожиданно сказал Корней. – Не худо бы… С головой вместе. Только шумом городка не срубить. Славный он казак, Стенька… Жалко мне его…

– Тут самая пора – себя пожалеть, – заметил Самаренин. – А то выходит: он – ногой в стремя, а мы – головой в пень.

В раннюю рань к лагерю разинцев подскакали трое конных; караульный спросил, кто такие.

– Аль не узнал, Кондрат? – откликнулся один с коня.

– Тю!.. Фрол?

– Где батька?

– А вон, в шатре.

Фрол тронул коня… Трое вершных стали осторожно пробиваться между спящими, направляясь к шатру.

Кондрат постоял, посмотрел вслед им… И вдруг его резнуло какое-то недоброе предчувствие.

– Фрол! – окликнул он. – А ну, погодь.

– Чего? – Фрол остановился, подождал Кондрата.

– Ты зачем до батьки?

– Письмо ему. С Украины, от Дорошенки.

– Покажь.

– Да ты что, бог с тобой! Кондрат!..

– Покажь.

Фрол достал письмо, подал Кондрату. Тот взял его и пошел в шатер.

– Скажи: мне надо с им погутарить! – крикнул Фрол.

– Скажу.

Скоро из шатра вышел Степан – босиком, в шароварах, взлохмаченный и припухший от сна и с тяжкого хмеля.

– Здорово, Фрол.

– Здорово, Степан…

– Чего не заходишь?

Смотрели друг на друга внимательно, напряженно.

– Письмо. От Петра Дорошенки…

– Ты заходи!

Фрол, умный, дальновидный Фрол, мучительно колебался.

– Не склоняется Петро…

Степан понимал, что происходит с Фролом.

– Да шут с им, с Петром. Я и не надеялся шибко-то, ты ж знаешь.

Фрол незаметно, как ему казалось, зыркнул глазами по сторонам: лагерь спал.

– Я от Серка жду. От Ивана. Заходи. – Степан пошел в шатер. Нарочито беспечным шагом. Вошел.