Василий Шукшин – Киноповести (страница 124)
– Ты что, в гости к куму собрался?! – кричали ему. – Дак и то не кажный кум дармовщинников-то любит, другой угостит чем ворота запирают.
– Мне воевода не кум, а вот это у меня – не ухват! – гордо отвечал казак с бочонка, показывая саблю. – Сам могу угостить.
– Он у нас казак ухватистый: ухватит бабу за титьки и кричит: «Чур на одного!»
Кругом загоготали.
– Кондрат, а Кондрат!.. – Вперед выступил старый сухой казак с большим крючковатым носом. – Ты чего это разоряешься, что воевода тебе не кум? Как это проверить?
– Проверить-то? – оживился Кондрат. – А давай вытянем твой язык: если он будет короче твоего носа – воевода мне кум. Руби мне тада голову. Но я же не дурак, чтоб голову занапраслину подставлять…
– Будет зубоскалить! – Кондрата спихнул с бочонка
казак в есаульской одежде, серьезный и рассудительный.
– Браты! – начал он; вокруг притихли. – Горло драть – голова не болит. Давай думать, как быть. Две дороги домой: Кумой и Волгой. Обои закрыты. Там и там надо пробиваться силой. Добром нас никакой дурак не пропустит. А раз пробиваться – давай решать: где легше? Нас – тыща с небольшим. Да хворых вон сколь!
Степан сидел на камне несколько в стороне от круга. Рядом с ним, кто стоял, кто сидел, – есаулы, сотники: Иван Черноярец, Ярославлев Михайло, Фрол Минаев, Лазарь Тимофеев и другие. Неожиданно резко и громко Степан спросил:
– Как сам-то думаешь, Федор?!
– На Терки, батька. Там не сладко, а все легше. Здесь мы все головы покладем, без толку, не пройдем. А Терки, даст бог…
– Тьфу! – взорвался опять сухой, жилистый старик Кузьма Хороший по прозвищу Стырь (руль). – Ты, Федор, вроде и казаком никогда не был! «Там не пройдем», «здесь не пустют»… А где нас шибко-то пускали? Где это нас так прямо со слезами просили: «Идите, казачки, по-шарпайте нас!» Подскажи мне такой городишко, я туда без штанов побегу.
– Не путайся, Стырь.
– Ты мне рот не затыкай!
– Чего хочешь-то?
– Ничего. А сдается мне, кое-кто тут зря саблюку себе навесил.
– Дак вить это – кому как, Стырь, – ехидно заметил Кондрат, стоявший рядом со стариком. – Доведись до тебя, она те вовсе ни к чему: ты своим языком не токмо Астрахань…
– Язык – это что! – сказал Стырь и потянул шашку из ножен. – Лучше я те вот эту ляльку покажу…
– Хватит! – зыкнул Черноярец. – Кобели. Обои языкастые.
– Говори, Федор!
– К Теркам, братцы! Там зазимуем…
– Добро-то куды там деваем?!
– Перезимуем, а по весне…
– Не дело!!! – закричали многие. – Два года дома не были!
– Я уж забыл, как баба пахнет.
– Молоком, как.
Стырь отстегнул саблю и бросил ее на землю.
– Сами вы бабы все тут!
– К Яику пошли! – раздавались голоса. – Отымем Яик – с нагаями торговлишку заведем!
– Домо-ой!!! – кричало множество.
– Да как домой-то?! Как?
– Мы войско али так себе?! Пробьемся! А не пробьемся – сгинем, не велика жаль. Не мы первые.
– Не взять теперь Яика! – надрывался Федор. – Ослабли мы!
– Братцы! – На бочонок рядом с Федором взобрался невысокий, кудлатый, широченный в плечах казак. – Пошлем к царю с топором и плахой – казни али милуй. Ермака царь Иван миловал!..
– Царь помилует! Догонит да ишшо раз помилует!..
Степан стегал камышинкой по носку сапога. Поднял голову, когда крикнули о царе.
– Батька, скажи, – взмолился Черноярец. – До вечера галдеть будем.
Степан бросил камышинку, глядя перед собой, пошел в круг. Шел тяжеловатой, крепкой походкой.
Поутихли.
– Стырь! – позвал Степан. – Иди ко мне. Любо слушать мне твои речи, казак. Иди, хочу послушать.
Стырь подобрал саблю.
– Тимофеич! Рассуди сам: если мы ба с твоим отцом, царство ему небесное, стали тада в Воронеже гадать: итить нам на Дон али нет? – не видать ба нам Дона как своих ушей. Нет жа! Стали, стряхнулись и пошли. И стали казаками! И казаков породили. А тут я не вижу что-то ни одного казака – бабы!
– Хорошо говоришь, – похвалил Степан. Сшиб набок бочонок. – Ну-ка, – с его, чтоб слышней было.
Стырь не понял.
– Лезь на бочонок, говори.
– Неспособно…
– Спробуй.
Стырь, в неописуемых каких-то персидских шароварах, кривой турецкой сабелькой, полез на крутобокий пороховой бочонок. Под смех и выкрики взобрался с грехом пополам, посмотрел на атамана.
– Говори! – велел тот.
– Вот я и говорю: пошто я не вижу здесь казаков?..
Бочонок крутнулся – Стырь затанцевал на нем, замахал руками.
– Говори! – велел Степан. – Говори, старый!
– Да не могу!.. Он крутится, как эта… как жана виноватая…
– Вприсядку, Стырь! – кричали с круга.
Стырь не удержался, спрыгнул с бочонка.
– Давай я поставлю его на попа…
– Вот, Стырь, ты и говорить мастак, а сейчас не можешь – не крепко под тобой. Я не хочу так… – Степан поставил бочонок на попа, поднялся на него. Мне тоже домой охота! Только домой прийтить надо хозяевами, а не псами битыми.
Атаман говорил короткими, лающими фразами – насколько хватало воздуха на раз; помолчав, снова выпаливал резкую, емкую. Получалось напористо.
– Чтоб не крутились мы на Дону, как Стырь на бочке. Надо прийтить как есть – с оружием и с добром. Пробиваться – сила не велика, братцы, мало нас, пристали. Хворых много. А и пробьемся – не дадут больше подняться. Доконают. Сила наша – там, на Дону, мы ее соберем. Но прийтить надо целыми. Будем пока стоять здесь – отдохнем. Наедимся вволю. Тем временем проведаем, какие пироги пекут в Астрахани. Разболокайтесь, добудьте рыбы… Здесь, в ямах, ее много. Дозору – глядеть!
Круг стал расходиться. Разболокались, разворачивали невода. Летело на землю дорогое персидское платье… Ходили по нему. Радостно гоготали, подставляя ласковому родному солнышку исхудалые бока. Парами забродили в воду, растягивая невода. Охали, ахали, весело матерились. Там и здесь запылали костры; подвешивали на треногах большие артельные котлы.
Больных снесли на бережок, уложили рядком. Они радовались солнышку, покою, праздничной суматохе, какая началась на острове. Пленных тоже свели на берег, и они тоже разбрелись по острову, помогали казакам: собирали дрова, носили воду, разводили костры.
…Атаману растянули шатер. Туда к нему собрались есаулы.
– С царем ругаться нам пока не с руки, – говорил Степан.
– Как жа пройдем-то? Кого ждать будем? Пока воеводы придут?