Василий Шукшин – Киноповести (страница 126)
…А вот бандурист… Настроил свой инструмент, лениво перебирает струны. И так же неторопко, как будто нехотя – упросили – похаживает по кругу, поигрывает плечами какой-то нижегородский «перс». Он и не поет и не пляшет – это нечто спокойное, бесконечное, со своей ухваткой, ужимками, «шагом» – все выверено. Это можно смотреть и слушать бесконечно… И можно думать свои думы.
…А здесь свое, кровное, – воинское: подбрасывают вверх камышинки, рубят на лету шашками – кто сколько раз перерубит. Здесь свои таланты… Тонко посвистывают сверкающие круги, легко, «вкусно» сечет хищная сталь сочные камышинки. И тут свой мастер. Дед. Силу и крепость руки утратил он в бесконечных походах, на-махался за свою жизнь вволю, знает «ремесло» в совершенстве. Учит молодых:
– Торописся… Не торопись.
– Охота ишшо достать…
– Достанешь, если не будешь блох ловить. Отпускай не на всю руку… Не на всю, а чтоб она у тебя вкруг руки сама ходила, не от собак отбиваисся. Во, глянь…
– Ну…
– Хрен гну… Вишь, у меня локоть-то не ходит!
– Зато удар слабый.
– А тебе крепость сейчас не нужна, тебе скоро надо. А када крепость, тада на всю руку – и на себя. От-теньки!..
Полсотни ребят у воды машут саблями.
Степан засмотрелся со стороны на эту милую его сердцу картину. С ним Иван Черноярец, Иван Аверкиев, Фрол, Сукнин…
– С камышом-то вы – храбрые! Вы – друг с дружкой!
Перестали махать.
– Ну-ка, кто поухватистей? – Атаман вынул саблю. Рубака-дед громко высморкался, вытерся заморским платком необыкновенной работы, опять заткнул его за пояс.
– Что-то я не расслышал, – обратился он к молодым, – кто-то тут, однако, выхваляется? Э?
Молодые улыбались, смотрели на атамана.
– Я выхваляюсь! – сказал Степан.
– Эге!.. Атаман? Легше шуткуй, батька. А то уж я хотел подмигнуть тут кой-кому, чтоб маленько пообтесали язык… А глядь – атаман. Ну, счастье твое.
– А что, есть такие? Пообтешут?
– Имеются, – скромно ответил дед. – Могут.
– Ну, добре.
Атаман с есаулами двинулись было своим путем, но сверху, от дозоров, зашумели:
– Струга!
Лагерь приутих. Все смотрели в сторону дозорных…
– Много?! – спросил Степан, глядя туда же.
– Много?! – крикнул Иван Черноярец.
Дозорные, видно, считали – не ответили.
– Много?! – закричали им с разных сторон. – Черти!
– С тридцать! – поспешил крикнуть молодой дозорный, но его там поправили: – Полета!!!
Есаулы повернулись к Степану. И все, кто был близко, смотрели теперь на него.
Весь огромный лагерь замер. Ждали решения атамана.
– В гребь! – зло сказал он.
– В гребь!!! – покатилось из конца в конец лагеря; весь он зашевелился; замелькали, перемешались краски.
Из единственного прохода в камышах выгребались в большую воду.
– В гребь – не в гроб: можно постараться. Наляжь, братцы.
– Шшарбицы не успел хлебнуть, – сокрушался огромный казак, налегая на весло. – Оно б веселей дело-то пошло.
– Не горюй, Кузьма. Всыпет счас воевода по одному месту – без шарбы весело будет.
– А куды бежать-то будем? Опять к шаху? Он, поди-ка, осерчал на нас…
– А пошто бежим-то? – громко спросил молодой казачок, всерьез озабоченный этим вопросом.
Рядом с ним засмеялись.
– А кто бежит, Федотушка? Мы рази бежим?
– А чего ж мы?..
Опять грохнули.
– Мы ж в догонялки играем, дурачок! С воеводой…
…Головные струги вышли в открытое море. Было безветренно. Наладились в путь дальний, неведомый. А чтоб дружнее греблось, с переднего струга, где был Иван Черноярец, голосистый казак привычно запел:
– «Эхх!..»
– Слушай! – скомандовал Черноярец.
Разом дружный удар веслами; легли вдоль бортов.
Еще гребок. Все струги подстроились к головным.
бодро ведет голос; грустный смысл напева никого не печалит.
Степан на корме последнего струга. Часто оборачивается.
Далеко сзади косым строем растянулись тяжелые струги астраханцев. Гребцы на них не так дружны – намахались от Астрахани.