Василий Шарапов – Обновлённая память (страница 2)

Наскоро приготовив обед, усаживал умытого и выбритого отца за стол и насильно заставлял его есть. Афанасий занудно клянчил пятьдесят капель для поправки пошатнувшегося здоровья.

– Всё, батя, никаких пятьдесят грамм! Ведь от запоя ласты завернёшь! Подумай о нас с сестрой, наконец, о внучке своей! Надежда с ума сходит от твоих вывертов, у неё от нервов и молоко пропало, а ребёнка кормить надо. Пожалей ты их, наконец!..

Получив от родителя это срочное послание о встрече, Виктор в очередной раз внутренне напрягся, растревожился и, как ни удивительно, в нём проснулся странный азарт от предстоящей встречи. Будет ли спокойно, не суетно обоим им – отцу и сыну?.. Ой, как хочется этого покоя и раскованности, желания как можно дольше быть в родных стенах – как это было, когда жива была мама…

Сворачивая на родную улицу, Виктор ощутил резкую барабанную дробь в висках: на лавочке у дома под широким шатром щедро цветущей черёмухи увидел фигурки двух сидящих. Один – отец. А рядом… Кто эта женщина?

Уперев колесо «Восхода» в забор у калитки, заглушив мотоцикл, наш герой распрямил с хрустом затёкшую спину; от длительной езды покалывали кончики пальцев рук, да и ступни ног легонько треморили. Афанасий стремительно шагнул навстречу, обнял сына и прижался губами к его небритой и пыльной щеке. Вздрогнули плечи.

– Всё, всё, пап! Ну, ты что? Всё нормально. – Виктор, сконфузившись от собственного радостного порыва встречи, старался успокоить отца.

– Худенький ты, папка, какой! А голова-то вся белая… – Он крепко прижал к себе родителя.

– А кулаки по-прежнему – кувалды! Быка свалить сможешь! – Раскатисто засмеялся.

– Богатырь!

– Да, куда там… Был да весь вышел. – Вытерев огромной ладонью с узловатыми фалангами пальцев слёзы счастья, отец отстранился от сына и представил стоявшую в напряжённом ожидании маленькую женщину в цветастом по-деревенски повязанном под затылок платке.

– Знакомься, – волнуясь, подбирая нужные при данной процедуре слова, чтобы не смутить Виктора, да и самому быть убедительным в своём представлении, Афанасий, сделав резкий выдох, выпалил:

– Это Устинья Дмитриевна, моя… это… короче, мы порешили быть вместе. Вот.

– Всё нормально. Я рад за вас.

Опешив от батькиного признания, Виктор осторожно пожал протянутую маленькую, слегка дрожащую холодную ладонь женщины. Соврал – радости-то не было. Было смущение. Но надо брать себя в руки и принимать ситуацию достойно, не расстраивая ни отца, ни его избранницу.

Войдя первым в дом, Виктор увидел посреди небольшого зала круглый стол, покрытый не успевшей отлежаться свежей, пахнущей клеёнкой с изображёнными белыми подсолнухами по фиолетовому полю – знать, готовились к встрече. Вокруг иконы Богородицы в потемневшем медном окладе был повязан полотняный рушник с красными, как на вышиванках, гладью рисунками. Над зеркалом, как и при матери, глядели старательно ретушированные портреты молодых и красивых родителей, а рядом, чуть ниже, – портрет той, с кем сейчас отец…

Устинья Дмитриевна заметно волновалась, суетливо расставляя на столе яства. Присаживаясь на краешек стула, конфузилась, отвечая на вопросы о здоровье, погоде, стесняясь своего западно-украинского говора. Слегка пригубив из стопки, вновь улетала на кухню за очередной порцией съестного, а через полчаса и вовсе покинула двух мужиков, сославшись на срочность прополки грядки с луком. Афанасий в знак согласия кивнул головой, не стал настаивать на её непременном присутствии за столом. Да, и то – стесняется шибко, не привыкла ещё к новой родне.

Наступила напряжённая пауза. Опустив голову, Афанасий начал медленно выстукивать вилкой по краю столешницы в такт тикающим часам-ходикам, висящим у серванта рядом с отрывным календарём двухлетней давности, успевшим пожелтеть от времени. Майская цифра «26» на листе календаря была обведена жирным чёрным кругом…

– Ты это, пап, спрятал бы его, – кивнув в сторону календаря, тихо произнёс сын.– Чего душу рвать-то?

– И то верно… Забыл убрать. Я щас.

Виктор придержал за плечо отца.

– А она тебе нравится?

– Кто?

Афанасий съёжился в ожидании следующего вопроса, с тревогой взглянув на сына.

– Да, ладно, папка, расслабься, – улыбнувшись, Виктор легонько похлопал по плечу отца.

– Заботливая она у тебя. И слава Богу!.. Держи пять! – Звучно приложились ладонями.

– А твоя лапища ещё больше моей! – Афанасий неожиданно громко рассмеялся. Через мгновение его осенило. Прищурив серые глаза, уперев свой лоб в лоб сына, обнял его за шею, озорно подмигнул и заговорщически прошептал: «А не рвануть ли нам… му-зы-каль-ны-е картинки?» «А давай!» – Виктор решительно принял вызов бати.

Кинулись к комоду. Скинув накидки с гармошки и баяна, разобрали инструменты по своим грудям: Афанасий – гармошку, Виктор – баян.

Пробежавшись гаммами по ладам (помнят ручки!), выйдя на дворовый простор, уселись на верхней ступеньки крыльца. Обдало майским мягким теплом, перемешанным со сладким запахом цветущей черёмухи.

– Пап, с чего начнём? – Виктор застыл пальцами в стартовой позиции.

– «Саратовские переборы!» Пойдёт? – Афанасия разбирало от предстоящего подзабытого музыкального состязания с сыном.

Определив «в мажоре» тональность, начали медленно расправлять меха. Словно играя в поддавки, предоставляли друг другу лидерство – соло. Обоих начинало распирать восторгом от совместного музыкального действа. Иногда переглядываясь, с улыбкой подмигивали – давай теперь ты первый, а я в погоню! Достигнув апогея музыкального повествования, словно лыжники с крутой горы – отец и сын пустились в такие переборы, что пальцы обоих заплясали, словно муравьи в порушенном муравейнике. Тут уж не до уступок – кто кого! И вот финиш! Короткое «тремоло» правой рукой и двойной коронный щёлчок пальцами левой руки по инструменту. У-ух!

– Молодцы – засланцы! – Афанасий, сияя от радости, ухватив Виктора за шею, упёрся своим лопатистым носом в такой крупный сыновний предмет физиономии.

– Устинья! Бросай ты эти грядки! Сидай з намы!

– Та я тут пороблю трохи… – Оцепенев от увиденного и услышанного, стояла она, держась за приоткрытую калитку, не решаясь присоединиться к компании музыкальных виртуозов.

Долго ещё, до самого заката, когда полулетняя прохлада начала ласково укутывать прогретую за солнечный день землю, отец с сыном состязались в игре и вокале: была тут и «Рябина кудрявая» – любимая песня матери (пели в «терцию»), блатная «Как-то по проспекту с Манькой я гулял» – солировал Афанасий, а напоследок рванули «Идёт солдат по городу». С придурачиванием прошлись строевым до калитки, ведущем в улицу, развернулись и, барабаня пальцами по инструментам, ещё раз, акапела, громко повторили припев солдата, идущего по городу. Затем, ещё раз перейдя на строевой шаг, закинув инструменты за спину, вошли в дом и с грохотом плюхнулись на диван. Заржали как жеребцы!..

– Ну, что, сын, давай ещё тяпнем по одной: праздник всё-таки – ты вот приехал!.. А мы вот с Дмитриевной переживаем… – вдруг не приглянемся… А ты молодец! Прости, сынок, тяжко одному-то – вот и сошлись. Да и мама твоя во сне приходила с советом. – У отца вдруг приподнялись плечи. Сдерживая всхлип, он резко опрокинул в рот рюмку водки.

– Всё хорошо, батя, я очень рад, что ты сейчас под присмотром… – Виктор взглянул на лик Богородицы и увидел… мамины глаза – спокойные, красивые, ласковые, любящие…

– Ты это давай, закусывай! Да втроём чайку попьём. – Афанасий заботливо придвинул сыну глубокую тарелку с уже остывшей картошкой и почти не тронутыми громадными котлетами с подливом.

– Пойду я, пожалуй, прогуляюсь… Всё было очень вкусно. Спасибо. – Виктор обнял за плечи подошедшую к столу Устинью. Та, застеснявшись, с благодарностью коротко чмокнула его в щёку.

– Ладно, развейся. Мы закроемся на крючок, а ты, как придёшь, стукни в стенку пару раз. ЛадЫ? – Афанасий и Устинья, проводив гостя до калитки, ещё некоторое время смотрели ему вслед, пока тот не растворился в густом сосняке, окружающем сельский клуб.

Проходя по обезлюдившему окунувшемуся в вечерние сумерки парку, Виктор впервые за минувших два года был спокоен. Долгий пресс переживаний сиротства наконец-то перестал сжимать сердце. И, как тяжело больной, оправившийся от изматывающего тело недуга, наш герой чувствовал лёгкое головокружение, вдыхал с долгой задержкой ароматы, словно в хороводе обвивающие его, – родные ни с чем не сравнимые запахи сосновых майских иголок и зарождающихся на мощных ветвях молодых зелёных шишек.

На улице Центральной у лесопунктовской конторы Виктор разглядел сидящую на пачке ошкуренных столбиков небольшую фигурку человека с гармошкой. Пьяненький заплетающимися пальцами пытался выводить «Когда б имел златые горы».

– Здорово, дядя Миша! Не признал? – Тот откинул слегка наклоненную голову к забору.

– Это же я, Витя, Афанасия Кушнирова сын! Ну, узнал?

Миниатюрное цвета печёного яблока лицо, испещрённое мелкими паутинками-морщинами, засияло в широкой улыбке. Полутусклая лампочка на столбе осветила ровную гребёнку верхних железных зубов.

– Витька, сынок! – Сдёрнув с щупленьких плеч гармонь, дядя Миша ткнулся головой в грудь присевшему рядом Виктору. Дыхнув плотным перегаром, шибко расчувствовавшийся, попытался облобызать нежданного собеседника.