Василий Шарапов – Обновлённая память. Повести, рассказы, очерки (страница 10)

Обустроившийся в новом посёлке старший сын Антон вскоре перевёз мать к себе…

– Как твоё горлышко, внучёк? Не болит? – бабушка наклонилась к Мише и потрогала лоб губами, – И головка не горячая. Это хорошо!

Взглянув на часы-ходики, Елена Михайловна засуетилась.

– Пойдём, Мишенька, на стол накрывать: сейчас должны подъехать твои родители.

Портрет

У Антона Коренева в отношении сыновей существовало правило «Без спросу ничего не брать!». Он требовал неукоснительного соблюдения этого условия. В противном случае следовало незамедлительное наказание провинившихся. Иногда наказания в зависимости от тяжести проступка объединялись в одно «гармоничное» целое: порка бритвенным ремнём и долгое стояние в углу.

Но, как известно, запретный плод всегда сладок! В таком случае в ход вступала «тяжёлая артиллерия». К стоящим в углах пацанам шло грозное, не предвещающее ничего хорошего отцовское обращение: «А ну-ка несите свои дневники!».

Толька, был старшим и хитрым. Редко свой дневник давал учителям для выставления оценок. «Забыл дома!» И точка. А в конце недели сам себе выводил четвёрки и ставил подпись «Учком». И тут же, получая отцовское помилование, с торжественным видом покидал место своего «заключения».

Мишка был простофилей. Дневник по первому же требованию учителя вынимал из портфеля.

Отец, увидев на странице младшего отпрыска тройку или соскобленную бритвочкой, переправленную двойку, тут же одаривал обманщика дополнительной порцией ремня.

– Папка прости, я больше не буду!

– Что не будешь?

– Скоблить двойки.

– А получать?

– Нет! Нет! И получать тоже не буду!

– Ладно, выходи, – смягчался Антон, – Но чтобы это было в последний раз!

– Понял! Понял! – Мишка пулей вылетал с места экзекуции.

В особо торжественные случаи, например, в дни рождения кого-нибудь из членов семьи, вынимал Антон из тумбочки большую чёрную коробку с довоенным фотоаппаратом «Фотокор-1». На крышке футляра была прикреплена медная табличка в форме ромба: «В подарок красноармейцу А. А. Кореневу от комдива Звездина В. П. 1943 год». Установив фотоаппарат на деревянный штатив и раскрыв откидную доску, Коренев старший наводил фокус на застывших в ожидании щелчка затвора группу фотографируемых. Затем без суеты медленно вынимал рамку и вставлял плоскую металлическую кассету с плёнкой. Зафиксировав кассету защёлками, Антон поднимал вверх заслонку и взводил затвор. Поставив его на временной режим срабатывания, подбегал к группе и – «вылетала птичка»!

Пацанам очень хотелось самим поупражняться в фотографировании, без отцовского надзора. Ходили взад и вперёд возле тумбочки. Взять – не взять. И всё-таки искушение побороло строгий запрет батьки.

Открыв фотоаппарат, начали с сопением крутить головки, выдвигая и заправляя меха с объективом. Поочерёдно заглядывали в сам объектив, показывая языки. Смеялись, завидев свои перевёрнутые рожицы.

– А ну-ка быстро на место ставьте! Отец пришёл на обед! – Появившаяся баба Лена громко предупредила увлёкшихся внуков. Те начали лихорадочно закрывать фотоаппарат, забыв убрать распорки откидной доски. Раздался хруст и одна из распорок надломилась! Не успев добежать до тумбочки, «преступники» вместе с бабушкой были застигнуты врасплох у стола вошедшим в зал отцом.

– Вы что там за спиной прячете? – строго спросил Антон, раздвигая остолбеневших сынов.

– Чья работа? – заскрипев зубами и побагровев, еле слышно произнёс отец, увидев стоявший на столе раскуроченный фотоаппарат.

Не ожидая ничего хорошего, внуки прижались к бабушке.

– Моя, сынок. Моя…, – обняв дрожащих внуков, глядя прямо в глаза сыну, спокойно вымолвила Елена Михайловна, – Я скоро помру. Вот решила на память тебе партрет сделать.

От таких материнских слов у Антона перехватило дыхание. Рванув на груди ворот рубахи и выпучив глаза, он истошно заорал:

– Да ты мне!.. Да ты мне!.. Да на кой… я буду на твой портрет пялиться? Тоже мне – защитница!!!

Стукнув кулаком в косяк и хлопнув дверью, не пообедавши, умчался на работу…

С шоферов Коренев ушёл. Точнее – его «ушли». Забраковала медкомиссия: желудок стал пошаливать. Предложили работу на лесопилке. Согласился: всё-таки работа и дом – рядом и мотаться не надо за тридевять земель, и горячая пища с печки – не шофёрская сухомятка! Согласился…

Шух! Шух! Шух! Шух! – шумно работала пилорама. Рамщик Степан Вербицкий, с головы до ног усыпанный свежими колючими опилками, принимал на станок от Коренева для распиловки на брус очередное четырёхметровое листвяное бревно.

– Антон! Ты чего такой хмурый? Не обедал что ли? – Вербицкий старался перекричать грохочущую машину.

Коренев, махнув рукой, оттаскивал от станка пустую тележку для того, чтобы уложить на неё очередное бревно.

Работали молча. В короткие минуты перекура Степан изредка поглядывал на Антона, неподвижно сидевшего на ровных торцах свежего штабеля. Вид у него был унылый. Вербицкий впервые видел Коренева в таком подавленном состоянии. С расспросами не лез. Ждал конца смены.

Первым заговорил Антон.

– Стёпа, у тебя выпить есть?

– Дома есть. А что случилось?

– Потом.

– Тогда потопали?

– Пошли.

В просторной зимней кухне было натоплено и вкусно пахло. Евдокия, жена Степана, стояла у плиты, переворачивала на сковородке шкворчащие размером в ладонь свиные котлеты, утирая с раскрасневшегося лица крупные капли пота концами клетчатого платка.

Степану и Евдокии было уже за сорок, а деток так и не нажили. Точнее, дети рождались, но вскоре умирали. Вербицкие не унывали, с упорством в любых условиях стараясь зачать потомство.

…В июльский зной метали стог сена. Штук двадцать плотных копён окружали высокое из сухих стволов и веток бузины остожье. Степан утрамбовал низ будущего стога ближними копнами и подсадил наверх Евдокию. Подавал жене на вилах с длинным черешком сухое сено. Та граблями и ногами придавливала его, чтобы не сползало за землю. Степан для связки подкидывал ей под ноги несколько навильников.

Красивый выстраивался стог – бочонком! Отойдя на несколько шагов и приложив ко лбу козырьком ладонь, любовался Вербицкий своим творением. Особенно нравилась ему стоявшая на вершине в белом платье улыбчивая жена, его Евдокия.

– Что, Стёпушка, нравится? – звонко смеялась сверху разрумянившаяся жена.

– Очень! Особенно ты!

Степан резко рванул к почти завершённому стогу и граблями стащил с него опешившую испуганную Евдокию. Та с визгом стала хлестать руками очумевшего от избытка чувств мужа. Но было поздно. Степан сграбастал супружницу в свои объятия и в крепком поцелуе повалил на землю. И тут же парочку возлюбивших друг друга Вербицких с шумом накрыла половина уложенного в стог сена!..

– Евдокия! А ну-ка подай с подполу нашу домашнюю «заманиху»!

Та быстро юркнула в подполье и выставила мужикам двухлитровую бутылку самогонки…

И только после третьего стаканчика Вербицкие сумели разговорить хмурого Антона.

У того развязался язык, и поведал он сидевшим в обнимку напротив него Степану и Евдокии свою грусть-печаль.

Жалко было Вербицким этого красивого, весёлого по жизни мужика. И рукастый, и дом добротный, и живности полон двор и трое деток, и жена красавица. А гармонист – такого и не сыскать за сто верст! На гулянках пляшущие и поющие бабы круги нарезали вокруг Коренева в мечтах поприжать его, Антона, к себе! Какая же пакостная кошка пробежала между ним и Антониной?..

– Нет ладу у нас с матерью. И давно нет… Она ещё в Хабаровске разлучила меня с первой, с Клавдией… Сын у меня там остался, Володька… Я его так и не видел… Без меня родился пацан. А-а-а…, – Антон размазал по лицу брызнувшие слёзы, – А я слабаком оказался. Нет бы! цыкнуть, чтоб не лезла в мою жизнь, попёрся с ней обратно в деревню, на родину свою. Дурак. Какой же я дурак!.. Степан, плесни ещё чуток!

Выпил, не закусывая. Замолк, опустив голову. Потом, встрепенувшись, продолжил:

– А на Тоне женился, чтоб досаду заглушить. Старался забыться… А она баба умная, сердцем чувствовала, что мои думки не про неё… Старались оба. Но, видать, одних стараний мало… На детях вот свою злобу вымещаю. Как с цепи срываюсь: ни за что, ни про что наказываю. Отдалились они от меня. Зверьками затравленными глядят…

Смотрел Коренев замутнённым взором на Степана с Евдокией и с грустью думку думал пьяную: « Какие они всё-таки счастливые! Вроде и ребяток Бог не дал, а глаза светятся. В радость друг для дружки живут. Потому что любят друг друга, и никто им не указ. Хорошо с ними. Так бы и сидел и сидел…»

Голова пошла кругом. Стены закачались. Вербицкие начали удаляться, превращаясь в серые контуры…

Степан с Евдокией, подхватив под руки опьяневшего гостя, с трудом уложили на топчан, укрыв стареньким покрывалом.

Прости меня!..

На пристани в ожидании теплохода стояли уезжающие и провожающие. Среди них была Елена Михайловна, её дочь Надежда. Невдалеке – молчаливые и хмурые Антон и Антонина. На большом бабушкином сундуке, рядом с укрытым клеёнкой граммофоном сидел задумчивый Миша. Таня и Толя соревновались в искусстве, кто больше «съест блинов». Наклонившись к воде, с азартом пускали по водной поверхности плоские камешки. Те резво прыгали, оставляя после себя небольшие всплески, пока не исчезали в глубине реки.

Надежда приехала к Кореневым неожиданно, чем сильно встревожила Антона и Антонину. Сыновья Надежды повырастали и разъехались в разные концы от родительского дома, кто в поисках работы, кто на учёбу. Мужа схоронила. Осталась совершенно одна. Вот и приехала получить от матери согласие на переезд к ней. В разговоре с дочерью Елена Михайловна ни словом не обмолвилась о конфликте с сыном. Согласившись жить с ней, начала потихоньку собираться в путь-дорогу…