Василий Щепетнёв – Село Щепетневка и вокруг нее, том 2. Computerra 1997-2008 (страница 95)
Но что дозволено императору царствующему, не дозволено императору низложенному. История французской революции предупреждала о финале. Praemonitus praemunitus. Тут сидеть и ждать у моря погоды не годилось. Думаю, что более императора о будущем тревожилась императрица, женщина энергичная и неугомонная, привыкшая ставить цели и добиваться своего, будь то женитьба на Российском Престоле или смещение неугодного (неугодливого) министра. Во всяком случае, в Тобольск царская семья отправилась, имея при себе, точнее, на себе, не одно состояние: лифы, корсеты и иные предметы дамского туалета были начинены бриллиантами, изумрудами и прочими драгоценными каменьями. И о текущих нуждах позаботилась императрица, использовав в качестве браслета золотую проволоку весом около фунта: всегда можно отломить дюйм-другой. Это вам не бумажные денежки, керенки и прочие. Хотя и деньги были тоже. Первоначально, я думаю, все эти сокровища предназначались для обустройства жизни где-нибудь в Лондоне, излюбленном месте богатых изгнанников двадцатого века. Но с Лондоном вышла незадача, и потому следовало срочно менять как сам пункт назначения, так и методы перемещения к этому пункту.
Легко сказать срочно, когда кругом одни враги. Дом инженера Ипатьева стал узилищем? Значит, следует выбрать время и бежать. Бежать без времени смысла нет: когда кругом красные, то возьмут быстро. А вот если рядом белые (думали, возможно, иными словами, что-нибудь вроде "преданные войска") – тогда и пора. Как бежать? Как обыкновенно убегают: подкупают стражу. Благо есть чем.
Полагаю, подкупать стражу должен был кто-то из обслуги: повар Харитонов, камердинер Трупп, горничная Демидова или доктор Боткин. Возможно, переговоры были поручены одному Боткину, но могли вовлечь и Харитонова (у императрицы были иллюзии насчет "простого русского мужика"), кого-либо другого.
Гибель обслуги и есть ключ ко всему делу. Как не путай след, а объяснить её нужно. Действительно, если уничтожение императорской семьи имеет политическое значение, то уж повара, врача или горничную казнить было совершенно не за что ни с какой точки зрения. Работа повара – готовить и кормить, работа доктора – лечить, и, поскольку ни первое, ни второе большевиками не запрещалось, то и в действиях обслуживающего персонала ничего контрреволюционного углядеть невозможно. Более того, они – трудящиеся, а большевики трудящихся без причины не казнят.
А их и не казнили. Их убили, как нежелательных свидетелей.
Удивительно, но, похоже, до ночи убийства царственные узники не были подвергнуты личному досмотру! Во всяком случае Юровский пишет, что бриллиантовые корсеты и лифы оказались для охраны полной неожиданностью. То есть что ценности были, знали, сам Юровский опечатывал шкатулки. Но вот о других ценностях, стоящих многие миллионы золотом, не ведали. Так и было – в официальной, отредактированной версии. На деле же головка охраны знала: у семьи есть сокровища, и сокровища немалые. В пользу этого говорит и присутствие таинственного студента горного института, который должен был разобраться с драгоценностями. Однако неизвестно, принимал ли студент участие в расстреле, неизвестна его последующая судьба, неизвестно даже, был ли студент вообще.
Итак, Николай и Александра решили через доверенных людей подкупить охрану. Показали или даже вручили драгоценный камень – залог и аванс. Думаю, ход мыслей императрицы был таков: если они слова не сдержат, донесут, то окажутся в проигрыше: власть отберет все драгоценности себе, ничего охране не оставит.
Но охрана решила иначе: убить всех разом, включая обслугу. Но семье сказали, что будет всё сделано, готовьтесь, скоро побег.
В роковую для Романовых ночь они к побегу были готовы. Взяли необходимые вещи, включая подушки. Цесаревич Алексей, разумеется, не забыл собачку – не оставлять же друга.
Всех отвели в подвал (скорее, полуподвал) – и быстренько убили. Впрочем, получилось не так уж и быстренько.
И тут выяснилось, что драгоценностей не много, а очень много. Килограммы бриллиантов (Юровский упоминает о полупуде). И второе: о драгоценностях узнали слишком многие, чтобы дело можно было сохранить в тайне. Они, бриллианты, буквально сыпались из трупов. Каждый жаждал получить долю. Такого не скроешь. Пришлось импровизировать.
Убитых раздели донага и постарались избавиться от трупов. Драгоценности же передали куда следует, не забыв и себе немножко: в тридцатые годы Юровский говорит, что часть ценностей были утеряны во время перевозок трупов, снятия одежды и тому подобное, и, вполне возможно, бриллианты уже возвращаются в казну через Торгсин.
Вот и получилось, что вместо образцово-показательной казни у большевиков на руках оказалась банальная резня из корыстных побуждений. Резню миру показывать нехорошо. Нужно думать о доверчивых дурачках-эсдеках, чья помощь пригодится. Но в том и сила революционеров новейшей выделки, что они не гнушаются ни грабителей, ни убийц, отрезавших пальцы, чтобы легче было снять кольца – покуда грабители оставались лояльными власти и сдавали если не всё награбленное, то приемлемую часть. Призыв "Грабь награбленное" получил одобрение на самом высоком революционном уровне. Пусть грабят, лишь бы, грабя, уничтожали врагов советской власти. Мишка Япончик, Григорий Котовский и многие другие из бандитов превратились в красных командиров. Некоторые не удержались на непривычной высоте, а другие ничего, притерпелись, поняли, что грабить вместе с властью много удобнее, чем грабить против власти.
Ленин в одна тысяча девятьсот восьмом году трактовал Льва Толстого в качестве зеркала русской революции. Лукавил Владимир Ильич. Уже тогда он знал точно, что зеркалом революции будут такие люди, как Ленька Пантелеев, чья головокружительная карьера чекиста-налетчика до сих пор привлекает внимание важнейшего из искусств.
Зеркало и зеркало. Что на него пенять-то...
Жизнь и смерть деревянных солдат{141}
Революция изменила Россию куда сильнее, чем боялись одни и надеялись другие, как если бы вместо пластической операции по поводу заячьей губы произошла пересадка головы. И голова эта выглядела странно. Вдруг и не человеческая она, пугались жирные пингвины. Глаза-то во тьме горят. Голова поразительно влияла на туловище, которое менялось буквально на глазах - из рыхлого, дебелого оно становилось поджарым и мускулистым. Но и туловище по-своему пыталось приспособить голову под себя - убрать огонь из глаз хотя бы. Для начала.
Первые революционные годы переполнялись громадными планами, воплощать которые следовало немедленно, тут же - завтра, сегодня, а лучше бы вчера. Достаток всем трудящимся! Небывалый взлет культуры! Пролетарский мир без границ! Ещё не окончена гражданская война, а Горький с товарищами работают над грандиозным проектом: издательство "Всемирная Литература" готовит к выпуску тысячетомную библиотеку, предназначенную удовлетворить культурные запросы победившего пролетариата. Тысяча томов - не преувеличение, наоборот, томов планируется много больше.
Но разлад ли головы и туловища, или же иные причины помешали осуществлению прекрасных планов. И материальный, вещественный достаток пришлось перенести на вечное завтра, и мировая революция запаздывала.
Оставалась культура. Не старая, обветшавшая, слюняво-либеральная, а новая, пролетарская. Правда, поначалу получалось не очень. Пролеткульт пытался создать нечто настолько новаторское, что не каждому и понятно было, где кончается культура и начинается площадной балаган. И кадры... Ленин от интеллигенции был не в восторге. Ни от творческой, ни от технической, ни от провинциальной. Пухленькие, сытенькие, добренькие, розовенькие, такие не любят крови, лишений и детских слёз. А нужно, чтобы не только любили, но и воспевали. Техническая интеллигенция ещё куда ни шло, формулы, они и после революции формулы, но вот творческая... писатели... Даже лучшие из них, Горький и Короленко, мягкосердечны и совестливы, не сколько помогают, сколько мешают.
И деятелей старой культуры высылают из страны. Навек и бесповоротно - таковы условия высылки. Пусть берут с собой самое дорогое - свои идеи. Золота, серебра, драгоценностей, да просто вещей брать не полагалось.
Народ исхода философов и писателей не заметил. В России каждый второй рассказчик и каждый первый - философ, плюс-минус сотня - не обеднеем, напротив. Свято место пусто не бывает, и на место уехавших мэтров устремились претенденты. Одиночки не выживали, писатели сбивались в самые "сногсшибательные объединения" (определение Сергея Есенина), которые по мере сил поддерживали своих и громили чужих. Второе обычно удавалось лучше, тут единение было искренним и полным. Мелкие отряды погибали - или присоединялись к отрядам крупным. В итоге к концу двадцатых годов на литературном фронте присутствовали следующие основные силы:
1. Пролеткульт, громадная, как динозавр, и как динозавр, обречённая организация. Пролеткульту не повезло с вождями (прежде всего с Богдановым), к тому же Пролеткульт был слишком неоднороден. Писатели, артисты, композиторы, художники не могли выбрать общего врага (артист писателю не враг, кормушки разные), и потому были слабы. Разрушать старое любили, строить новое если и хотели, то не умели - во всяком случае, в литературном секторе. От былых планов "Всемирного конгресса Пролеткульта" пришлось отказаться. А тут ещё Владимир Ильич, читая статью одного из идеологов "Пролеткульта" Плетнёва, пометил её подчеркиванием и словами "шире", "ха-ха" и тому подобными. И эти пометки, эти ленинские "ха-ха" недруги Пролеткульта толковали и перетолковывали так, что Пролеткульту оставалось лишь кряхтеть и ждать неминуемого конца.