Василий Щепетнёв – Село Щепетневка и вокруг нее, том 2. Computerra 1997-2008 (страница 92)
Век двадцатый стал веком практичности. Прежде следовало обеспечить приличный уровень жизни, а уж потом уподобляться Льву Толстому и замахиваться на Вильяма Шекспира. А тут ещё незадача: у бедных и обездоленных появились новые защитники, заседающие в Думе и пишущие в газетах. При всей усердности романисту никогда за фельетонистом не угнаться, и потому романисты даже и растерялись: несправедливость мироустроения теперь мог обличать любой гимназист в любом либеральном издании. Достойно ль состязаться с гимназистами? А вдруг не победишь? Судьи-то гимназисты тож!
И действительно, писать писатели писали, а след в массовом сознании выходил неглубокий. Из пророков пришлось переквалифицироваться в наблюдатели, а это уже не то. Кто из нас не наблюдатель? Кто из своей жизни не может сделать если не роман, то повесть? Да, конечно, знатоки тут же назовут дюжину отличных писателей начала двадцатого века, даже две или три дюжины – Андреева, Белого, Бунина, Брюсова, Мережковского, Сологуба, но...
Скажите честно, читавшие романы Белого (Бугаева) или Брюсова – вас они тронули? Вы помните прочитанное? Можете пересказать, о чем, собственно, шла речь? И даже Бунин лауреат нобелевской премии, если и остался в памяти непрофессиональных читателей, то, скорее всего, "Темными аллеями". Как же, о проститутках. Но попроси пересказать содержание "Темных аллей" – и в девяносто пяти случаев из ста ответ будет неопределенным.
А литературная жизнь, тем не менее, кипела. Раз уж нужно заниматься товарным производством – то ладно, вот вам товарное производство. Детективы! Их продавали миллионами и миллионам – без преувеличения. Сначала переводили Конан-Дойля, Габорио, Аллена и Сувестра (поскольку Россия не подписала конвенцию об охране авторских прав, это было ещё и выгодно), но спрос настолько опережал предложение, что появились многочисленные сиквелы, изначально написанные языком родимых осин. Каждую неделю один гимназист (студент, приказчик, домохозяйка) сдавал свой опус издателю, а тысячи других спешили купить новую книжку – скорее, брошюрку – с приключениями Фантомаса, Шерлока Холмса или Ника Картера в подземельях Московского Кремля, трущобах Петербурга или в горах Кавказа. Имя многих авторов и по сей день сокрыто тайной...
Впрочем, свято место редко пустует. Певец и буревестник униженных и оскорбленных, Максим Горький прочно встал на путь, ведущий в стратосферу, и странно – он пришелся по душе не бедным и несчастным, а людям вполне состоявшимся. Видно, есть в том некая радость – смотреть пиэссу "На дне", заплатив за билет десять, а то и двадцать рублей, месячный заработок малоквалифицированного мастерового. Как это часто бывает, Горький, воспевая бедных и кляня богатых, свои дела умел устраивать весьма недурно, и вскоре в литературных салонах появились подражатели в косоворотке и сапогах, однако ж без таланта и энергии своего кумира. Их звали то "подмаксимками", то "горчичниками" – но это свидетельствовало только о популярности пролетарского писателя, ещё в самом начале века честно предупреждавшего "Буря! Скоро грянет буря!".
Не верили. Думали – стращает, нервы щекочет, с Шерлоком Холмсом состязается. Не заметили, что наблюдатель стал пророком.
Болгарский след{136}
Известный шахматист Борис Гельфанд недавно сказал, что гроссмейстером может стать каждый, всего-то и нужно иметь огромное желание и неограниченные возможности заниматься шахматами. Гельфанд - не простой гроссмейстер, а один из самых-самых, репутация у него превосходная, к его словам я отношусь с полным доверием – насколько я вообще способен доверять кому-либо. И потому теперь я чувствую себя потенциальным гроссмейстером, которому доступны все тайны шахмат: "меня легко было приучить - стоило только посечь хорошенько, и я бы знал, я бы непременно знал". Понятно, гоголевский герой приводит условие обязательное, но не единственное, требуются ещё и деньги, и хороший тренер, и возможность участвовать в соревнованиях и ещё много чего, упомяну лишь отсутствие необходимости ходить на службу. Ну, а не только ходить, но и действительно служить или работать – это вообще препятствие неодолимое – для обыкновенного человека. Как сказал Владимиру Далю его начальник: "Служить, так не писать, писать – так не служить", - и был прав не только в отношении литературы. Бег по пашне за двумя зайцами занятие малополезное, а за тремя - и подавно. Ладно, не сложилось, так не сложилось, просто порой вдруг подумаешь, что при иных обстоятельствах и сам мог бы давать сеансы одновременной игры где-нибудь в Большой Гвазде, подумаешь и вздохнешь не то печально, не то счастливо: себя понять труднее, чем другого.
Но время от времени старая любовь разгорается прежним огнем. Во время матча на звание чемпиона мира, например. Вновь появляется подозрительный блеск в глазах, обновляется дебютный гардероб и вообще – переживания футбольного болельщика по сравнению с болельщиком шахматным все равно, что Козий Бугор перед Эверестом.
В Софии встретились действующий чемпион Вишванатан Ананд и претендент Веселин Топалов. Виши и Топа, как панибратски зовут их некоторые болельщики. Для других (и для меня) - индийский тигр и болгарский лев. Много лет участие в матче минимум одного советского или российского шахматиста было непреложным атрибутом подобного рода состязаний, но увы, традиция прервана. Что делать, меняются не только времена, это ещё бы ничего. Мы меняемся, вот что досадно.
Ладно, печалиться – дело пустое.
Футбольный болельщик, крича "отдай пас" или "бей в левый угол, мазила!", действует по наитию. Действительно, откуда ему знать, что пас не обернется неприятным сюрпризом, а удар в левый угол не угодит в защитника? Шахматные болельщики, вооруженные программами, способны советовать с куда большим основанием, но я болел иначе. Шахматные программы зачастую и не включал, смотрел на схватку своими, а не рыбьими глазами. Право, так много интереснее. Каждый предсказанный ход радовал, каждая неожиданность волновала, и после окончания партии я чувствовал себя пилотом, выполнившем трудный полет, пусть и на симуляторе. Матч из двенадцати партий до его начала казался слишком коротким, спринтерским, особенно после безлимитных поединков Карпова и Каспарова, но количество воистину перешло в качество. Ни одной бесцветной партии, ни одной пресловутой "гроссмейстерской" ничьи, борьба шла до полного истощения сил на доске – и не только на доске. Болгарский лев победил в первой партии, тигр быстро отыгрался и вышел перед, в восьмой партии теперь уже Топалов сравнивает счёт. И вот последняя партия. Если ничья, то чемпиона определит серия коротких партий, вплоть до блица. Ничья была – на доске, но лев есть лев. Топалов ринулся вперед и одним ходом разрушил ничейные бастионы. Увы, свои, а не соперника. Смотреть, как он проигрывал партию, а вместе с ней и надежду, было всё равно, что смотреть "Гамлета". Только здесь эмоции были подлинными, от души.
Что ж, натуру не переделаешь. Играй Топалов осторожнее, он бы, вероятно, реже проигрывал – но и реже выигрывал тоже. Ананд, как всегда, был верен себе: собран, заряжен на борьбу, одно слово – Чемпион.
Теперь, когда матч завершен, профессионалы станут проверять гармонию алгеброй, а любители в часы досуга по комментариям гроссмейстера Шипова станут искать пути познания себя. Ведь каждый способен стать шахматистом. Болгарский матч оставил след в истории шахмат двадцать первого века, показав, что такое тотальная борьба за доской – при полной корректности игроков вне поля боя.
Ну, а я... Следующее воплощение безоговорочно буду проситься в полярники тридцатых годов, это решено давно, а вот затем... Затем попытаюсь на практике проверить теорию Бориса Гельфанда. Быть может, в знаменитой книге Давида Бронштейна "Международный турнир гроссмейстеров" и я в своем третьем воплощении – действующий персонаж? Или лучше воплощаться в будущее? Нужно же возрождать традиции: минимум один – из России!
Стоит подумать. Время есть, полярные зимовки длятся долго...
Воздушные корни{137}
Что русский человек в отрыве от корней сохнет и хиреет, считается истиной, доказательств не требующих. Если же кто-то вдруг усомнится и не потребует, а попросит только привести пример, ему тут же дадут отпор, указав на писателей-эмигрантов послереволюционной волны. Жили на родине – и роман за романом выпекали, а стоило оказаться на чужой почве, так сразу кто в таксисты, кто в швейцары, а кто и просто в петлю. Если же кто-нибудь и писал по старой памяти, так выходило скучно, неинтересно, оторвано от насущный потребностей общества. Долгое время предлагалось верить на слово, поскольку эмигрантская литература в Советском Союзе издавалась скупо, но и тогда сомнения не покидали меня. А как же Гоголь, спрашивал я учительницу русского языка и литературы. Или Тургенев? Или вот Тютчев? Все они жили-поживали за границей, и ничуть не сохли, напротив. Гоголь "Мертвые души" написал, Тургенев – не перечислить. А Достоевский, вспоминалось запоздало. А уж Горький-то, Горький!