Василий Щепетнёв – Село Щепетневка и вокруг нее, том 2. Computerra 1997-2008 (страница 90)
Так вот, срок годности на книги отчасти исправит сложившуюся традицию вымарывания. Книги будут выбрасывать, сжигать или просто пускать под нож не из идеологических соображений, что и не всегда удобно, особенно перед другими державами, и затратно, сколько ж контролёров нужно. Нет, узнав, что просроченная книга опасна для здоровья, сам книговладелец отнесет её в пункт приема токсичных отходов. Ещё и деньги за утилизацию заплатит. Иначе, как понимаете, на него наложат штраф, и вовсе не тайная полиция, а работники санитарно-эпидемиологических служб, что, опять же, в плане престижа страны предпочтительнее.
А то вдруг кто-нибудь со слабым иммунитетом возьмет и вычитает в просроченных книгах что-нибудь крайне нездоровое. Мол, недра есть общенародное достояние, тиранов следует свергать и всё такое. Прочитает и заразится. Начнет тайные общества создавать, народ баламутить, бомбистов готовить. Конечно, у нас тиранов нет и быть не может, нефть тоже вот-вот кончится, чего затеваться, а все-таки лучше бы потенциальные источники эпидемии подвергнуть профилактической дезинфекции.
Тут и неполитическая составляющая велика: как заставить человека купить товар, в данном случае книгу, если у него этих книг дома целая полка? Но если сказать, что твои книги, брат, того, протухли, слышишь, какой дух от них тяжелый – он их выбросит и сразу же побежит за новыми, свежими, полезными.
"У вас какое издание "Каштанки"? Ах, восемьдесят первого года? И как вы не боитесь держать дома подобную рухлядь? Я вот недавно купила свеженький, только из типографии, томик – прелесть! Или у вас, извините, денег нет? Сегодня книга старая, завтра машину не обновили, послезавтра мобильник не поменяли – так в нищету и впадают... А нищета – штука в эпидемиологическом отношении опасная. Можно заразиться. Прощайте, с вами мы впредь незнакомы, и пусть ваш Ваня не звонит моей Мане!"
Закон о сроках годности печатной продукции и полиграфическую отрасль поддержит, и книготорговлю, и людям пишущим кое-что перепадет. Всё практично, всё гигиенично, и не нужно никаких Механических Псов.
Хватит и обыкновенных.
Сокровища Нации{133}
Насколько духовные ценности неувядаемы? Как проверить, сохраняет ли свои качества то, что вызывало восхищение двести, сто или хотя бы пятьдесят лет назад? Говорить о непреходящем значении Великой Русской Литературы можно долго, вдохновенно, стихами и прозой, с руладами и без, но насколько это непреходящее значение соответствует действительному положению вещей, причем положению не абстрактному, рассчитанному статистиками по одним лишь им известным критериям, а тому, с которым каждый сталкивается ежедневно?
Фейербах учил: "Те сомнения, которых не разрешает теория, разрешит тебе практика". Не будем верить и Фейербаху, мало ли что было верно в девятнадцатом веке. Давайте просто зайдём в книжный магазин, посмотрим на полки, а ещё лучше - спросим, на что народ тратит свои кровные - на Белинского и Гоголя, или на того же глупого милорда? Если нет поблизости магазина, или идти не хочется, или при виде продавца-консультанта вдруг робость нападает, можно просто набрать в поисковике "Рейтинг книжных продаж", посмотреть и убедиться: лидируют по-прежнему милорды с маркграфинями, причём с изрядным отрывом от Гоголя. Белинский же, похоже, просто сошёл с дистанции и теперь сидит на скамеечке, неодобрительно поглядывая на праздношатающихся обывателей.
Ладно, продажи – штука отчасти искусственная. Знакомый менеджер говорит, что продается лучше то, что рекламируется. Хочешь увеличить продажи "Милорда Португальского" – повесть три-четыре типовых плаката со стандартно-хвалебным текстом "Лидер продаж", "Сенсация сезона" "Лучший из лучших" и т.п. Понятно, что Николай Васильевич Гоголь на сенсацию сезона не тянет никак. Однако есть ещё школьная программа, и потому судьба его не столь печальна, как судьба тех, кто в школьную программу не попал.
Оставим магазины, посмотрим на собственные полки. И прикинем, что было прочитано за последнюю неделю, месяц и год. Только честно, мы ж не царю врать собираемся. Итоги, вероятно, будут у каждого свои, но можно с высокой степенью вероятности предположить: восемнадцатый век будет блистать отсутствием. Фонвизин, Карамзин, Крылов разве что. И то, если дети в школе учатся. Самому перечитывать "Недоросля" или "Письма русского путешественника" как-то недосуг. Хераскова же, Кантемира, Тредиаковского или Ломоносова сегодня откроют лишь отчаянные оригиналы.
Век девятнадцатый – может быть. Но, собственно, все читано уже не раз. Хорошему читателю девятнадцатого века хватит хорошо, если на год. Читателю запойному – на месяц (я намеренно ограничиваюсь русской литературой). Гоголь, Пушкин, Тургенев, Достоевский, Толстой, Гончаров, у каждого – томик, два, много четыре. Действительно, сегодня погружаться в "Обыкновенную историю" или "Бедных людей" станет не каждый. После десятой страницы подумаешь "Мне бы ваши заботы", да и закроешь "Обломова" надолго, если не навсегда. Разве что фильм хороший увидишь, ну тогда да, тогда захочется узнать, как там на самом деле было.
Получается, сокровищница наша – как золотой запас страны. Говорят, что велик, а попросишь свою долю – от ворот поворот.
Да и просить не особенно хочется. Не только потому, что не о нас написано (странно было бы требовать с господ Вельтмана и Загоскина писать о людях двадцать первого века, опыт Одоевского не в счёт, да и четыре тысячи триста тридцать восьмой год от рождества Христова неблизко), но и не для нас. Гоголь, верно, очень бы удивился, если бы ему сказали: твой читатель – Петрушка, пиши так, чтобы ему было интересно и весело. Пушкин так и на дуэль, поди, вызвал бы. Тот, кто сетует на падение интереса к чтению, должен помнить, что в распрекрасном девятнадцатом веке читали более-менее постоянно лишь люди сытого досуга, которых был один процент от населения, много пять, и то ближе к веку двадцатому.
Читаешь Толстого, читаешь Тургенева и постепенно начинаешь ощущать неудобство, словно за детским столиком сидишь или одежду с чужого плеча носишь. Все бы хорошо, да что-то нехорошо. Потом только сознаешь, что это "что-то" – наша реальность, в которой нужно трудиться. Человек без дела сегодня жалок и презираем. Иное – девятнадцатый век. Отсюда и неудобство.
Все герои девятнадцатого века величайшим несчастием почитают службу из нужды. Вглядитесь: несчастные Акакий Акакиевич и Макар Девушкин несчастны именно в силу того, что служба определяет их жизненные границы. Герои Тургенева и Толстого могут служить, но не ради пропитания, отнюдь нет. Положительные, правильные герои служат ради блага отечества, герои же отрицательные, плохиши – из карьерных побуждений. Но нет желания – и не служишь, а сидишь в имении, либо в городе. Труд, продуктивная деятельность представляется дьявольским наказанием, и нужда толкнет женщину на панель, как Соню Мармеладову, Катю Маслову или безымянную героиню Некрасова, но никак не в мастерскую. Ясно почему: панель есть горе, из которого можно восстать, мастерская – смерть окончательная. Правда, Чернышевский несчастных женщин гонит именно в швейную мастерскую, но так он поступает из принципа, а не из реальных соображений. Лесков в этих мастерских, равно как и в коммунах на справедливых началах, ничего хорошего не видит. Нет, идеал девятнадцатого века – это деревенька десятин на пятьсот, а лучше бы на пять тысяч. С соразмерным количеством крепостных. И пореформенная литература, как бы ни наряжалась она в народные одежды, есть плач по этому идеалу. Помилуйте, даже нигилисту Базарову Тургенев дает двадцать две души – они, понятно, покамест принадлежат родителям, так ведь он в семье единственный наследник. Шампанское по утрам такое наследство не обеспечит, но жить можно и без шампанского.
И потому во всех духовных исканиях героя века девятнадцатого наш современник, в большинстве своем крестьянский сын или внук, ощущает надуманность: то ли с жиру бесится, то ли бездельем мается, то ли просто лицемер. А хуже всего – дурак. Зачем с дураком знаться?
Среди акул{134}
Сорок лет блужданий по пустыне во избавление от рабства прошли не без потерь, но в целом время было вполне сносным, даже приятным. В отличие от пустыни Синайской пореформенная Россия была местом приятным, а местами и благодатным, её украшали вишневые сады и дворянские гнёзда, реки изобиловали рыбой, хлебное вино веселило и грело, а дворники носили бляхи и не допускали непотребства.
Крепостное право таяло. Казалось бы, передовые русские литераторы должны радоваться, веселиться и создавать новые шедевры в условиях, когда нет унизительного сознания, что твой достаток заработан подневольным трудом крепостных.
Одна беда: зачастую вместе с подневольным трудом таял и сам достаток. Следовало либо самому всерьёз и надолго заняться товарным производством, либо...