Василий Щепетнёв – Село Щепетневка и вокруг нее, том 2. Computerra 1997-2008 (страница 60)
Сейчас, из двадцать первого века ясно, что первая книга Никитина далеко не безупречна. Есть стихотворения, не вполне удавшиеся по форме, есть – несущие черты подражательства. Но все-таки судить о ней нужно по лучшим местам, а не по худшим. Напомню, что первая книга Некрасова "Мысли и звуки" провалилась полностью. Книга же Никитина имела пусть умеренный, но успех, и тираж разошелся полностью, что дало Никитину около семисот рублей серебром прибыли. И – в глазах многих воронежцев – главное: после того, как Никитин, по совету графа Толстого, поднёс книгу августейшей фамилии, последовали ответные дары – рескрипт великого князя Константина Николаевича, перстень от наследника и прочие милые сердцу любого провинциала знаки внимания. Квартальные честь отдают, на базаре норовят обвесить, как "барина" – вот оно, признание.
Безусловно, теперь он первый в деревне. Но в Риме?
Отзывы столичной прессы о первой книге поэта большей частью позитивные. За исключением одного, но главного. Анонимный критик "Современника" настолько безжалостно, едко и насмешливо набрасывается на Никитина, что Иван Саввич воспринимает происходящее, как публичное глумление: "неизвестный сотрудник "Современника" становится в трагическую позу и дает бедному автору заочно публичную пощечину", – пишет он Краевскому. Анонимом, как выяснилось впоследствии, был никто иной, как Чернышевский. Для Чернышевского единственный поэт – Некрасов, все остальные стихотворцы должны жизнь положить, чтобы добиться почетного звания "поднекрасовик" (тут у меня опять анахронизм, "подмаксимки" появились при Горьком). Никитин был чужим, спокойным, религиозным, без остервенелой ненависти к режиму, а на чужих у "Современника" спускали всех собак, так уж было поставлено дело. Петербургский критик поучал воронежского виршеплета, как на самом деле живут мужики, о чем они мыслят и мечтают. Сначала с собой разберись, а уж потом пиши.
Из Петербурга виднее…
И действительно, кто он, Иван Саввич Никитин? Недоучившийся семинарист, поэт, содержатель постоялого двора. Сера, селитра, уголь. Нужно определяться, бег по полю за разными зайцами подзатянулся. Положение его, положение исполнительного сына при отце – владельце, вполне обыкновенно для мещанина. Все так живут. Поэт же видит, что жизнь уходит зря.
Впрочем, хозяйство Иван Саввич ведёт умело, с доходов постоялого двора построен дом, часть которого сдается, опять прибыль. Плохо, что и дом тоже отцовский, своего у Никитина – что на нём.
Дело должна поправить поэма, которую он пишет опять между уборкой навоза и продажей овса. Пишет Иван Саввич о том, что знает, и знает превосходно. Называется поэма "Кулак". В те годы кулак – не зажиточный, крепкий крестьянин, а "купи-продай" невысокого полета, базарный плут, маклак. Под конец жизни кулаком стал отец Ивана, Савва Евтихиевич. Если Никитин не знает темы, то кто её знает?
Издает поэму Никитин на свой страх и риск (деньги ему ссудил добрый друг, а расписку, приготовленную Никитиным, покраснев, порвал). Дело волнительное, канительное, и поэт переживает из-за различных промедлений. Так, в типографии, вместо "И.Никитин" на обложке набрали "Н.Никитин" – вдруг по сходству с "Н.Некрасовым"? Переделка, отсрочка. Иван Саввич рассчитывал на выход книги к ноябрю тысяча восемьсот пятьдесят седьмого года. Предновогоднее время и тогда было самым удачным для продаж. Типография же разродилась в феврале следующего. На взгляд автора, книга расходится медленно, хотя финансовые итоги оказались вполне удовлетворительными. Итоги творческие ещё лучше: опять преобладают похвальные отзывы, и даже "Современник" удостоил "Кулака" добрым словом – писал, правда, Добролюбов, человек, во многом отличавшийся от Чернышевского.
Итак, "Кулак" показал, что есть ещё порох в пороховницах. Показал и другое: с прежней жизнью так или иначе, но нужно кончать. Тридцать третий годок миновал, что впереди? Пора, наконец, жить не так, как отец велит, а как душа просит.
Раз пора – так и свершится.
Уклонившийся от боя{84}
Пора, пора жить иначе, не по отцовской указке, а по велению души.
Вот только бы расслышать, что она велит, душа?
Иван Саввич Никитин в тысяча восемьсот пятьдесят восьмом году стоял на распутье. Идти прямо, работать на постоялом дворе не хотелось отчаянно. Идти на север? Второв, к тому времени переехавший в Петербург, звал: где ж, мол, и жить поэту, здесь издатели, здесь читающая публика, здесь, наконец, другие поэты, есть с кем словом перемолвиться.
Никитин резонно вопрошает: оно, конечно, в столице жить можно, да на что жить-то? Поэтическое ремесло ненадежно, и потом, писать из чувства голода – что ещё и выйдет? Журналистской же практики Никитин у себя не выработал и вырабатывать не стремился. Служить? Ну уж нет, благодарю покорно.
Другие советовали Никитину поселиться где-нибудь на лоне природы и там предаваться поэтическим занятиям. Но и это было невозможно по той же причине – отсутствию средств на созерцательную жизнь.
Никитин выбрал иное: он будет хозяином книжного магазина. Торговля – дело знакомое, но вместо извозчиков, лошадей и овса он будет иметь дело с книгами и читателями. Читатель – он не извозчик. Выражение "ругаться, как извозчик" есть, но кто говорит "ругаться, как читатель"?
Правда, и для книжного магазина требовались деньги. У Никитина же не было – ничего. Выручка за "Кулака" разошлась нечувствительно, а постоялый двор принадлежал отцу.
Помогли друзья: они попросили ссуду для поэта у купца-миллионера Василия Кокорева, поклонника творчества Никитина. Кокарев не отказал, и Никитин, выписавшись из мещанского сословия, подал купеческий капитал и арендовал помещение под книжный магазин, четвертый в Воронеже. Иван Саввич решил сделать его первым.
Один мой знакомый книгопродавец рассказывал, что, затевая в девяностые годы уже двадцатого века книжный магазин, он чуть было не совершил ошибки: хотел продавать только те книги, которые нравятся ему, тем самым воспитывая читающую публику. Но вовремя опомнился. Никитин торговые приемы знал хорошо, и потому дело у него пошло на лад: Поль де Кок и прочие занимательные авторы сразу поселились в магазине. Помимо продаж, Иван Саввич завел и платную библиотеку, надеясь на сорок или пятьдесят подписчиков. Набралось втрое больше. Уже через год Никитин прочно стоял на ногах. Долг Кокареву вернул тем, что издал книгу своих стихотворений. Стихотворения были преимущественно старые, но обработанные наново: Никитин чувствовал свои слабости и многие из них исправил. В тысяча восемьсот пятьдесят девятом году третья, последняя из прижизненных книг, увидела свет. На нее опять откликнулся пространной рецензией Добролюбов. Рецензию называют доброжелательной, но я, разумеется, прочел её сам. Ну, если это доброжелательность, тогда… Критик писал, что эта книга много лучше книги пятьдесят шестого года тем, что половину прежних стихотворений воронежский мещанин выбросил. Улучшить книгу можно и далее, если выбросить ещё половину.
Подобная критика укрепила Никитина в убеждении, что литература – вещь ненадежная. Душу она тешит, но тело кормит, обувает и одевает торговля.
Лишь в тысяча восемьсот шестидесятом году он в первый и последний раз выбрался в столицы – сначала в Москву, а потом и в Санкт-Петербург. Занимался исключительно торговыми делами, в редакции не ходил, с поэтами не встречался. Даже Петергоф посмотреть не выбрался. Спешил домой, в Воронеж. Отсутствие Никитина на магазине не сказалось (в штате был приказчик и мальчик на всё), и Иван Саввич ещё раз утвердился в мысли, что выбор свой он сделал правильно. Уверенный в завтрашнем дне, он пишет всё лучше – и всё больше, не чурается ни прозы, ни публицистики.
И здесь, на подъеме, когда появился и достаток, и возможность личного счастья, шестнадцатого октября тысяча восемьсот шестьдесят первого года болезнь оборвала жизнь поэта на самом интересном месте.
Есть люди игры, не только не чурающиеся риска, но даже ищущие его. Таким был Некрасов. Есть и другие, предпочитающие синицу в руке, но чтобы непременно. Сегодня синица, завтра ещё синица (она же синюха, пятирублевая купюра), так потихоньку капитал и создается. Никитин тяготел ко вторым. Он не искал бурь и схваток, памятуя, что лучший бой – это тот, который не состоялся.
Примерно в то же время два воронежца, Суворин и Шкляревский, покинули город и отправились покорять столицы. Суворин, талантливый литератор, показал себя ещё более талантливым организатором, его газета "Новое время" стала одной из самых влиятельных, а сам он – одним из столпов общества. Шкляревский, расставшись с учительской стезей, выбрал путь профессионального писателя. Как и сейчас, в те времена лучше всего шли уголовные романы, и Шкляревский писал их вполне умело – занимательно и быстро. Одни названия чего стоят: "Принциписты-самоубийцы", "Нераскрытое преступление", "Убийство без следов", "Уголки трущобного мира", "Рассказы судебного следователя" и т.д. и т.п. Три или четыре романа я даже прочитал, но остановился – жизнь коротка…