Василий Щепетнёв – Село Щепетневка и вокруг нее, том 2. Computerra 1997-2008 (страница 259)
Особенно любы мне дома-музеи известных людей. Композиторов, живописцев и, конечно, литераторов. Ясная Поляна, Карабиха, Спасское-Лутовиново, Тарханы, Мелихово — да мало ли мест, где жили, живут и будут жить люди слова! В иных был не раз, до других пока не добрался, только строю планы, в третьи вообще попадаю случайно, как попал в девяносто шестом в сарай Емельянова, что в Разливе, — сарай, в котором скрывался от агентов Временного Правительства Владимир Ильич Ленин, относивший себя именно к литераторам, а не революционерам в целом и вождям в частности.
Сарай и сарай. Ничего лишнего. Да и откуда взяться лишнему в сарае-то? Сейчас, может, и поставили новые экспонаты, а в девяносто шестом экспозиция едва дышала. Ничего-то в ней не было, кроме минимума ветхой мебели и фотокопий некоторых документов. Да и откуда быть подлинным вещам? Всё по крупным, столичным музеям разобрали ранее. Что Разлив, если знаменитый пиджак в музее славного города Ульяновска, тот, что со следами злодейских пуль, есть копия, о чём честно написано на табличке рядом. Мало было пиджаков у Ильича, чтобы обеспечить ими даже музеи союзного значения. Помнится, во время поездки на съезд РСДРП ему срочно пришлось покупать пиджачную тройку – для представительства, поскольку собственная то ли износилась до безобразия, то ли вовсе пропала вместе с чемоданом.
Ладно, Ленин. Другие литераторы тоже жили отнюдь не в роскоши, хотя, кажется, могли бы себе позволить кое-какие излишества. Пусть Лев Толстой – исключение, допустим. Он и сам жил скромно, и других призывал к воздержанности. В его знаменитом рассказе сливы покупают поштучно: одну на человека. Но в домах-музеях, а чаще квартирах-музеях других представителей науки, культуры, литературы девятнадцатого века всё тоже весьма скромно. На кровати посмотреть – слёзы, а не кровати. Шкафчики невместительные. Этажерки несолидные. Платяных шкафов мало. Типичная обстановка гостиной – небольшой стол, четыре, много шесть стульев, керосиновая лампа и та самая несолидная этажерка. Всё. От бедности так жили? Наверное, и от бедности тоже, но, скорее, таков был стиль эпохи. В комнате ценилось свободное пространство. Пусть литераторы, что с них взять, народ, в общем-то, не показательный. Посмотрим на известную картину Федотова «Сватовство майора». Кто способен, идёт в Третьяковку, остальные – в интернет.
Итак, смотрины в купеческом доме. Богатый купец готовится отдать дочь за майора. Товар лицом – и дочь, и майор в самом лучшем виде. А роскошь, где купеческая роскошь? Одна люстра и впечатляет, но, как известно, люстру эту Федотов отыскал в трактире, для частного дома она была слишком великолепна.
Да что купец… Возьму сразу уж царя. Николая Второго. Вместо картины – любительская (то есть моя) фотография рабочего кабинета последнего царя в Александровском дворце.
Нет, неплохо, совсем неплохо: уютно, хорошо. Но вот насчёт роскоши – слабовато. Разве что уголок бильярдного стола слева выглядывает, но это более говорит о привычках государя. Кстати, примерно такие же кабинеты, только без бильярда, были в те годы у скандинавских королей, видел собственными глазами. А сегодня у главного врача центральной больницы крупного района кабинет не хуже. И стульев больше, и столов, и шкафов, да много чего больше.
Но вернусь к литераторам. Дом Чехова в Ялте, дом Никитина в Воронеже, квартира Достоевского в Санкт-Петербурге… Скромно жили, чего уж там. Стол, чернильный прибор, перья, карандаши, лампа. Простые стулья. Неизбежные этажерки. Эх…
В двадцатом веке научно-технический прогресс и прогресс социальный помогли обзавестись имуществом многим. Купцам особенно, но и другим кое-что перепало. И случилось то, что случилось. Полинезийский синдром. На тихоокеанских островах веками жили стройные туземцы. Будешь стройным, когда кокосов мало, а с рыбой когда густо, а когда пусто. В двадцатом веке многие острова попали под управление различных держав, а некоторые даже на тех или иных условиях различные державы к себе присоединили. Разместили на островах базы, заводы, банки, и потому благосостояние туземцев неслыханно возросло. Не было-то ничего совсем, пирога да острога, и то не у каждого, а тут то помощь правительственная, то просто зарплата. И стали стройные островитяне тучнеть с невиданной скоростью. При росте сто семьдесят сантиметров весить килограммов сто. Или сто двадцать.
Примерно то же случилось и в России. Только нас не присоединили, во всяком случае открыто. Просто в результате определённых политико-экономических манёвров часть граждан получила доступ к продуктам и товарам, о которых раньше могла лишь мечтать. Забыли, что ли, как в очередь на кухонный шкафчик на три года вперёд писались первого января восемьдесят восьмого года? А теперь пошёл да и купил. И привезут, и установят, если, конечно, деньги водятся. В некоторых местах, благоприятных для обитания рублей, долларов и евро, они водятся. И в дома хлынула мебель, за ней – бытовая техника, техника культурного назначения, одежда, обувь, бельё, книги. Что только не хлынуло… Часто скверного качества, но я сейчас о количестве. В квартирах приходится ходить бочком, а не то недолго и застрять между диваном и гарнитуром. Правда, часть вины и на квартирах тоже: уж больно они маловаты, а купить большую и новую даже в тех местах, где водятся деньги, способен далеко не каждый, тем более не каждый литератор.
И потому есть смысл сходить в музей, если его не закрыли. Помните, в школьном стихотворении были строки:
Допуская, что чайник тот подлинный, остается только позавидовать музею. И тем, кому хочется смотреть на чайник. Ну да, чайник, который сохраняет работоспособность в течение десятилетий, стоит того, чтобы на него посмотреть (воду греть на нём нельзя из иных соображений: не каждый этого достоин). Я за последнее десятилетие поменял пять чайников. И покупаю не самые дешёвые (впрочем, и не самые дорогие). Очень эти чайники не любят, когда их роняют. Тесно на кухне, задел локтём — он и падает. А тот, ленинский, только звякнет добродушно, его роняй не роняй – одно.
Вот и задумаешься…
Всемогущество денег между грёзами и явью, или Диван посреди России{394}
Девятнадцатый век показал наглядно, что для денег, если их много, невозможного до смешного мало. Волжских бурлаков сменили колёсные пароходы. Прорыты, пусть не без скандалов, Панамский и Суэцкий каналы. Построены огромные заводы. Ротшильд стал бароном. На океанские просторы вышли лайнеры-дворцы, комфортабельные, быстрые и безопасные («Титаник» — во-первых, дитя двадцатого века, и, во-вторых, он есть исключение, подтверждающее правило). Старый и Новый Свет связал телеграфный кабель. Железные дороги прошили американские прерии и российское бездорожье. И так далее, и тому подобное. Нет, даже большие деньги пока не могли гарантировать их обладателям биологического бессмертия, но ударение здесь ставили на «пока», а иные и вовсе считали, что проблема решена, просто сохраняется в тайне во избежание негативной реакции общества. Ну, а то, что любовь нельзя купить… Если вы так говорите, то либо шутите, либо у вас нет настоящих (в смысле больших) денег. Поскольку же настоящих денег у большинства не было, нет и не предвидится, то большинством и решили: да, любовь купить нельзя. Проверять на практике, впрочем, не пробовали. За отсутствием требуемых средств.
Вот и героями литературных произведений, вытесняя рыцарей и принцев, потихоньку становился богач, а лучше – сверхбогач. Прежние персонажи авантюрных произведений стремились к знатности и славе – совершить подвиг и заполучить рыцарские шпоры, маршальский жезл или даже корону. Персонажи новые хотели найти, украсть или, в крайнем случае, заработать миллион. Амадис Гальский, Ланселот и д’Артаньян уходят в тень, уступая место графу Монте-Кристо и Френсису Моргану («Сердца трёх», Джек Лондон). Без колоссального капитала, пусть и на втором плане, не было бы ни «Наутилуса», ни «Колумбиады», ни Франсевилля (всё – из Жюля Верна).
Мнение, что деньги могут почти всё, в свою очередь привело к мысли, что если что-то не получается, почти всегда в этом виновато отсутствие денег. Плоха медицина – вина в мизерном финансировании. Никудышное образование – вина в мизерном финансировании. Наука шагает назад, да не по два шага, а бегом – вина в мизерном финансировании.
Вспомним Гоголя: