Василий Щепетнёв – Село Щепетневка и вокруг нее, том 2. Computerra 1997-2008 (страница 250)
Запах махры разбередил пуще прежнего. На фронт, вишь, не хотел. На фронт он бы один пошёл, а сюда семью затянул. Сам пропал, а ей что делать? Здесь мужики, кто поздоровее, считанные, а хворые, пустые ей не нужны, да и она им тоже.
Едва сдерживаясь, она пересыпала одёжку махоркой и уложила на прежнее место, в сундук. Сундук крепкий, довоенной работы, с ним и через век ничего не станет, настоящий век, сотенный. А её бабий век, считай, на закате.
Она опомнилась: темнота на дворе, какие уж тут игры, никогда Ерёмушка в темень не гулял, не любил он уличной темноты.
Сбегала к соседке. Ванятка тоже не вернулся, но ничего с ними, с детишками, не случилось. Артели в руднике остались. Рудокопы дали зарок: мол, будут работать ударно. Покуда норму втрое не перекроют, на поверхность не выйдут. И детишки с ними: мол, для Бога, Царя и Отечества им на часок-другой задержаться не трудно. Им, детишкам, яблоки дают и молоко сгущённое.
И соседка, и Марья понимали, что часком-другим дело не обойдется, их, часков, уже прошло много больше. Откуда родился зарок, тоже понимали. Но говорили, как по писанному, сторожась доноса. Скажи соседка поперёк власти, пришлось бы гадать - от сердца она сказала или Марью испытывает. Чтобы не оказаться в сером списке, о чёрном и думать нечего, пришлось бы на соседку доносить. И наоборот. Зачем терзать и других, и себя, если можно просто говорить, что положено. А чего не положено, не говорить. И без того понятно.
Теперь время шло рывками. То быстро, то медленно. Она пыталась представить, каково Ерёмушке под землёю. Темно, и здесь темно. Страшно? Ерёмушка рассказывал, что он сидит в тёплой, уютной каморочке на мягкой лежанке, ничего не делает, только мечтает. Если что вымечтает, расскажет большаку, или покажет, но это совсем не опасно. Рудовидец опасность чувствует, как и руду, дар и на это дан тоже.
Поутру она опять сходила к соседке, обменялась положенными словами и вернулась. Вспомнила, что давно не ела, но отчего-то и не хотелось, душа приняла только хлеба ломоть. Заболела? Но ни озноба, ни резей не чувствовала, и дышала свободно. Ерёмушка вот кашляет иногда, но ведь все дети иногда кашляют.
В полдень зазвонил большой рудничный колокол, зазвонил весело, бойко, чтобы не пугались, а наоборот, радовались: всё хорошо. То ли на фронте большая победа, то ли на руднике.
Марья гадать не стала, сил не было. Соседка успела убежать, пришлось на рудник идти одной. Не то чтобы совсем одной, были и попутчицы, но какие ссыльняшки попутчицы?
У конторы народу собралось дочерна, словно проталина воронежская. Лица радостные, ждут.
Она нашла соседку. Та подтвердила: говорят, мол, гнездо открылось, большое. Кому открылось, не сказала, но Марья знала: Ерёмушке, кому ж ещё.
Распахнулись ворота, вышли рудокопы, неспешные, тихие. Не от чинности, просто устали очень. Ребятишки шли тоже небойко, иных и шатало.
Соседка подбежала к Ванятке, взяла за руку и повела в сторонку. Мельком взглянула на Марью, но Марье хватило. И когда к ней подошли конторщики и начали говорить жестяные слова о праве на подвиг, о счастье отдать жизнь за святое дело, о том, что Отечество никогда не забудет верных сынов, она только растерянно улыбалась и кивала, а в голове сквозь нарастающий шум звучал чужой, но почему-то знакомый голос: "Свободна! Теперь свободна!"
Библиотечная иерархия{385}
На листовках, прилагаемых к лекарствам, часто пишут: "Беречь от детей". И правильно: что больному спасение, то ребёнку беда. В книгах, особенно советской эпохи, писали наоборот: "Для дошкольного и младшего школьного возраста". Или "для среднего школьного возраста", "для старшего школьного возраста". Посмотрел и увидел - как раз для тебя сказка. Или не для тебя. На книгах для взрослых часто ничего не писали, и поэтому ребёнку их брать в руки не стоило.
Помню, как в нежном возрасте попалась мне брошюра "Что такое "друзья народа" и как они воюют против социал-демократов". Обрадовался. Решил, что это приключения в робингудовском духе, с погонями и поединками, сундуками, набитыми бриллиантами, и таинственными подземельями с замурованными пленниками. Начал читать - скучно, ничего не понимаю. Я книжицу и отложил. И лишь потом, много лет спустя, дошло: как мастерски написано! Одно название - шедевр! Не "кто такие друзья народа", а "что такое". Одной фразой друзей народа переводят в неодушевлённое состояние, нечто устаревшее, окаменевшее и нежизнеспособное. Но это, повторю, я понял позже. Повзрослев.
С кинофильмами - то же самое. Строгий ранжир. Мультфильмы для малышей, детские киноленты студии имени Горького, просто фильмы и, наконец, "детям до шестнадцати лет..." - была такая зловредная надпись, запрещающая идти в кинотеатр без паспорта. С позиций светлого сегодня фильмы те были абсолютно невинными, но тогда... Впрочем, и тогда вредную фразу писали более для привлечения зрительских масс: вдруг да и покажут что-нибудь клубничное.
Но с детства осталось воспоминание о библиотечной иерархии: этому давали "Мойдодыра" Чуковского, тому "Тимура и его команду" Гайдара, а третьему "Графа Монте-Кристо" Дюма. Любимчиков, самых надёжных читателей допускали к библиотечным полкам, где они сами выбирали книги себе по вкусу. Выковыривали изюм.
Не скрою, и я был любимчиком, ещё и потому, что безо всякого понукания брал книги научно-популярные, о космосе, шахматных мастерах или истории родного края. Всестороннее развитие поощрялось, с библиотекарей требовали приобщения детей к подобного рода литературе. Обыкновенно приходилось приписывать, но я был живым примером: есть такие дети!
Но вот детство позади, на фильмы "до шестнадцати" позволено ходить без опаски, не завернут, однако иерархия доступа к информации проступала не менее отчётливо, чем в детстве. Поди найди труды Троцкого или Бухарина (аукнулась любовь к истории). Да что Бухарина, даже взять газету "Правда" за тысяча девятьсот тридцать второй год в библиотеке не представлялось возможным. В обыкновенных библиотеках старой "Правды" (можно и без кавычек) не было, а в необыкновенных подобная литература хранилась в специальных отделах и получить доступ к ней имели право не все. Следовало предъявить серьёзные бумаги, подписанные серьёзными людьми из серьёзных учреждений.
Таких бумаг у меня не было, а хоть бы и были... Честно говоря, и Троцкий, и Бухарин интересовали меня лишь потому, что относились к категории запретных плодов, то ли фруктов, то ли овощей. Иное дело - подшивки журналов. Журнал "Техника - молодёжи" в шестидесятые и семидесятые годы был лакомством, читать его полагалось не на ходу, а с чувством, толком, с расстановкой.
Вот он, первый номер "ТМ" от тысяча девятьсот тридцать третьего года. Как водится, открывается новое издание приветствиями людей значимых и влиятельных. Пятаков, Бухарин, Бубекин... Хорошие и правильные приветствия, замечательные слова, только я-то знаю: и Пятаков, и Бухарин, и Бубекин вскоре попадут в самокрутную мясорубку. Совпадение? Судьба? Неумолимое течение истории? Да как такое вообще возможно при самом справедливом строе?
Чтобы неудобные вопросы не возникали в принципе и не порождали ненужной активности коры головного мозга, их следует пресекать заранее. Никто же не спрашивает, почему из аптек исчезли безоары марсианских драконов, а почему? Потому, что само существование марсианских драконов людям неведомо. Вот и от всяких сомнительных имён ли, событий или даже целых разделов науки незрелые умы старались уберечь. Не знаешь о существовании Троцкого (Катыни, Промпартии, кремлёвской эпидемии сифилиса) - не знаешь и сомнений, остаёшься верным. "Умные нам не надобны. Надобны верные".
Верному жить намного легче, нежели сомневающемуся. Или лучше так: верными подданными гораздо легче править, чем подданными сомневающимися. И потому прочь сомнения! И, следовательно, прочь информацию, могущую сомнения породить.
Общество, помимо прочего, делится и по степени информированности. Одним на закрытых собраниях зачитывают специальные постановления партии - не без расчёта, что человек слаб, поделится новостями с близкими. Другим под расписку дают почитать реальные сводки с полей и фабрик. Третьи решают, какие сцены вырезать из зарубежного фильма, чтобы и невинность соблюсти, и капитал приобрести: известно, что кинопрокат по прибыльности уступал лишь винно-водочной индустрии, но менее известно, что зарубежные фильмы зачастую на порядки превосходили по сборам фильмы отечественные - те, что по разряду "борьба за надои в высокохудожественной форме".
Главным же оружием была издательская политика. Этот писатель полезный, дадим большой тираж. Этот вроде безвредный, дадим тираж поменьше. А тех, которые глумятся и подхихикивают, не будем издавать вовсе.
Полезные писатели в библиотеке вычислялись на раз: корешки без помарочки, будто вчера из типографии, несмотря на то, что изданы три, пять, десять лет назад. Глумящихся же и подхихикивающих, которые по недосмотру или оттепельным временам иногда пробивались к читателю, распознавали по зачитанности, вспомните хотя бы "Двенадцать стульев" издания пятьдесят восьмого года, о "Мастере и Маргарите" и не говорю.
Сам факт популярности был подозрительным: та же фантастика шестидесятых большей частью состояла всё же из идеологически выдержанных воспеваний подвигов космопроходцев и покорителей океанских глубин, но и её, фантастику, держали на коротком поводке короткого тиража. Как гонялись ценители за книжечками "Искателя", приложения к журналу "Вокруг света"! Удвой, утрой тираж - всё равно разошёлся бы, принося казне деньги, а людям занятный досуг, но нет, нельзя!