Василий Щепетнёв – Село Щепетневка и вокруг нее, том 2. Computerra 1997-2008 (страница 227)
Февраль семнадцатого. Последние дни империи.
Накануне вооружённого восстания:
Всё. Больше не могу. Это не дневник, это история болезни. Вернее, сама болезнь. Воля ваша: проводите экспертизы, верьте на слово, но опыт, здравый смысл и профессиональные навыки говорят мне, что император Николай Второй был олигофреном. Попросту – умственно отсталым. Его психика застыла на уровне гимназиста третьего – четвёртого класса. Гонять ворон, кататься на велосипеде или смотреть "Таинственную руку" ему, взрослому мужчине, куда интереснее, нежели заниматься государственными делами.
Да и не мог он заниматься государственными делами. Ну, примет доклад, ну, почитает документы, но ситуацией в стране он не владеет и распоряжений толковых отдать не может. Олигофрена можно определить как личность, неспособную к самостоятельной социальной адаптации. Как пишут специалисты, "адаптивное поведение всегда нарушено, но в защищённых социальных условиях, где обеспечивается поддержка, эти нарушения у больных с лёгкой степенью умственной отсталости могут совсем не иметь явного характера".
В спокойное, мирное время он мог быть царём-представителем: ездить на смотры, принимать послов, посещать оперу и ходить на охоту с кузеном Вилли. Это приемлемо для конституционной монархии, но не для самодержавия. Во время кризисов Николай становился обузой, ненужным звеном, тормозящим всё и вся.
Разумеется, ставить в личную вину Николаю Второму то, что он был умственно отсталым, нельзя. Это не вина его, а беда. Виновато самодержавие - строй, при котором ключевую должность годами занимает явно не пригодный к ней человек.
Что самодержавие пошло ко дну с таким капитаном, неудивительно. Удивительно, как долго оно держалось на плаву. Видно, запас прочности империи после смерти Александра Миротворца был велик. Остаётся лишь гадать, как развивались бы события, если бы Александр Александрович прожил не сорок девять лет, а хотя бы шестьдесят, лучше – семьдесят.
Но увы, медицина оказалась бессильной.
Честь пикейного жилета{363}
Я как-то писал о людях в пикейных жилетах. В декабре десятого. И теперь задался вопросом: многое ль изменилось за полтора года?
Оглянулся и вижу: многое. За полтора года похолодало, лёд на пруду стал толще, правила туманнее, а соломки, чтобы подстелить, на полях нет. Растащили соломку проворные люди. Политика в России всегда была уделом избранных. Тех, кто поднялся выше серебристых облаков. С небес избранным открывается истина, они видят далеко, на много поколений вперёд. Нам, смертным, понять суть их решений столь же сложно, как первоклашке разобраться в биноме Ньютона. Пытайся не пытайся – одно.
Но мы всё-таки пытаемся. Не потому, что мечтаем повлиять на политику, куда нам. Просто надеемся угадать, что следует делать сегодня, чтобы дожить до дня завтрашнего. Ведь на погоду мы тоже влиять не способны, однако интересуемся. На дождик зонтик возьмём, на снег лыжи, а на град - примочку от синяков.
Впрочем, и мечтаем тоже – повлиять. Начитавшись подрывной литературы, впадаем в ажитацию и начинаем полагать, будто и от нас зависит то, кто возглавит сборную страны по футболу или поедет на конкурс Евровидения. В самом деле, разве не написано в третьей статье Конституции, что народ является единственным источником власти и осуществляет свою власть непосредственно? Можно и через органы государственной власти, но это отнюдь не обязательно.
Вот порой и мечтаешь – осуществить непосредственно. А как?
Нужно посоветоваться, определиться, размежеваться и объединиться. Один человек – молекула, несогласованные усилия ста миллионов одиночек сродни школьной демонстрации броуновского движения, когда частица туши бестолково кружится в капле воды.
Тут и проявляется разница между людьми обыкновенными и людьми избранными. Избранные люди устраивают свои дела так, что на поверхности пруда жизни тишь да гладь, венецианское зеркало, а опусти в воду палец – глядишь, всю руку потеряешь. Или целиком пропадёшь. А люди обыкновенные поднимут шум на весь мир, волны в полнеба, со дна всплывает ил, обломки кораблей, старые скелеты – а толку никакого. Разве из взбаламученной среды пара-тройка заводил переберётся в стан избранных, и то вряд ли.
Шумим, братец, шумим, говорил незабвенный Репетилов. Шумим, а толку никакого. И потому герои уже Салтыкова-Щедрина вместо того, чтобы шуметь, решают годить. Сидеть тихо, гулять только парами или поодиночке, посторонних материй не касаться, а если говорить, то лишь об водке и ветчине. И то без растекания, не спрашивая, кто растил свинью, из которой получилась ветчина, да почему он со свиньёй расстался. Похвально угождать начальству, а в его отсутствие - квартальному надзирателю.
Впрочем, ни у литературных героев, ни у реальных людей в девятнадцатом веке не было конституции. И потому заполучить её, конституцию, казалось делом важнейшим и даже окончательным. Будет конституция - и всё уладится самым понятным образом.
Но и после обретения конституции счастье не пришло. После короткого периода митингов и мандатов пруд вновь стал гладким, более того – покрылся льдом.
Вместо размышлений и разглагольствования о политике пришло время политического программирования. Вбивались чёткие определения, заучивались целые блоки, и при малейшем сигнале срабатывал условный рефлекс: выдать на-гора последнюю передовицу "Правды". Помните, в "Двенадцати стульях" открывается трамвайное движение, люди, причастные к этому, пытаются сказать что-нибудь своё, незатасканное, но всё сбиваются на лекцию о международном положении. Рефлекс.
Со временем лёд становился толще и крепче, без ледокола не взломаешь, но ледоколы в наш пруд не спешат. Политика как предмет обсуждения для передового советского человека исчезла совершенно. Партия сказала – комсомол ответил "Есть". Этого лозунга не только не стыдились – им гордились. Чего болтать, нужно выполнять приказ. И только люди прошлого, пикейные жилеты, наперекор времени продолжали рассуждать о Лиге Наций, Бриане и Деладье.
Всё было в рамках регламента. На демонстрации ходили стройными колоннами – школьники, студенты, служащие, рабочие и колхозники, всяк со своим коллективом под предводительством директора, бригадира или парторга. На общих и партийных собраниях, если спускали из райкома задание, по установленному шаблону клеймили американскую военщину и требовали освободить Анжелу Дэвис, а если задание не спускали, то не клеймили и не требовали. Собственно, суть была не в том, чтобы Анжела Дэвис непременно оказалась на свободе. Главное – показать, что народ послушен рулевому. Опять же лозунга "Партия – наш рулевой" нисколько не стыдились, напротив, развешивали его на видных местах в художественном исполнении.
И в девятнадцатом, и в двадцатом, и теперь уже в двадцать первом веке основным препятствием для осмысленного, самостоятельного и добровольного участия в политике было сомнение: а вправе ли я? Вправе ли спрашивать с власти отчёт и гнать власть в случае, если отчёт неудовлетворителен? Или наша обязанность относиться к власти как к барину, которого за каждое благодеяние нужно непременно благодарить, кланяясь в ножки и пуская слёзы умиления?