Василий Щепетнёв – Село Щепетневка и вокруг нее, том 2. Computerra 1997-2008 (страница 21)
Читать подробные биографии царей, президентов и диктаторов познавательно. Но не помогает. Кружки, подполье, съезды, писание брошюр, аресты, ссылки – через все это проходят сотни, а вождём становится один. Объяснять успех пути к трону харизмой? А харизму – пассионарностью, пассионарность – витальностью, а витальность взаиморасположением небесных светил? Тогда уж лучше сразу к светилам и перейти, минуя промежуточные остановки. Так, мол, и так, вождём становятся в силу божьего помазания или сделки с чёртом, и точка. Нельзя выучиться на Калигулу, как нельзя и на Паганини, Микеланджело или Гоголя. Гений – свойство врождённое. Подобное объяснение на руку и обывателю (не коснулась Божья кисть, что ж делать), и вождю (меньше народу лезет в конкуренты – меньше репрессий). Обычное явление – врач, художник, учёный стремятся обзавестись учениками, передать им знания и опыт. Иное дело вожди. Даже если и откроет вождь ЦПШ хоть в Москве, хоть в Лонжюмо, то готовить в ней будут не вождей тронного масштаба а так… расходный материал, подсобников, которым выше определенного уровня путь заказан. Уездом овладеть ещё попытайся, а с губернией шалишь, только из рук Хозяина.
Одно из важнейших дел диктатора – ликвидация способных учеников. Совсем не обязательно физическая ликвидация, рачительный диктатор прибегает к ней только в крайнем случае. Можно и на сельское хозяйство бросить, и поручить дороги прокладывать, и образование с медициной подтянуть – глядь, и сдулся конкурент сам по себе, в силу непреложных исторических процессов.
Но в двадцатом веке, веке науки, каждое явление стремятся исследовать, а затем и повторить. Демократия, публичная политика, всеобщее избирательное право многих ввели в соблазн. Каждый-де имеет право быть избранным. Стать вождем по единому тарифному плану казалось легче легкого. Поди, думали: разъясню народу, какой я умный, добрый и честный, программу всеобщего благоденствия представлю – меня и выберет народ себе на утешение, маменьке на радость.
Ан – нет. Умные программы и внятные речи сами по себе, а трон сам по себе. Иные силы управляют стрелкой деревянного компаса.
Вождь, он не простак, секрет, как стать Калигулой, раскрывать при жизни не станет.
А потом, переселясь в мавзолей, уже и не сможет.
Те, кто рядом{36}
Жанр альтернативной истории коварен. Конечно, даровать Сталину году этак в сорок первом атомную бомбу или поставить во главе декабристов человека смелого и решительного заманчиво. Пара-тройка допущений – и все вокруг склонились перед могучей и величавой Россией: американцы закупают наше зерно, японцы – нашу электронику, китайцы – сарафаны, шаровары и прочие изделия легкой промышленности. А расплачиваются не зелеными бумажками, а нефтью, газом и редкоземельными металлами. Подобное и читать приятно, а уж писать…
Но не всегда получается. Пальцы бунтуют, не хотят врать.
С другой стороны, очень любопытно, что бы действительно произошло, окажись Дмитрий Багров стрелком поплоше, а Александр Шмонов – поточнее.
Впрочем, любопытны и события, которые происходили – или могли происходить – с людьми, которые живут не на трибунах, а здесь, рядом, на расстоянии вытянутой руки. Вдруг судьба мира зависит от нашего соседа? Или даже от нас самих?
Вот одна из историй, случившаяся (или не случившаяся) много-много лет назад:
Рождество в МУСе не праздновали. Пережиток. Да и настроение не радостное. Парадный блеск, да в брюхе треск.
Сашка огляделся в зеркале. Обмундирование новое, из Кремля. Ботинки, правда, старые, зато по ноге. Обмотки-то новые, суконные. Богатырка-буденновка по зимнему времени греет слабо, зато сразу видно — не буржуй, не служащий какой-нибудь, не рабочий даже, а настоящий боец революции. А ремень! А кобура! А маузер! Хоть и вправду на парад!
В животе несознательно заурчало, но перезатягивать ремень Сашка не стал.
Поурчит и перестанет.
Паёк последнее время полегчал. Мы не на фронте, говорит товарищ Оболикшто. Всё лучшее — для фронта. Включая паёк. Ну, а нам здесь, в городе, жаловаться грех. Крыша над головой, тепло, служба опять же.
Чекистам лучше, конечно. У чекистов паёк побольше, мешочники за ними, реквизиции. Подошел к поезду, потряс мешочников. Еду, золото и теплую одежду конфисковал, а потом, согласно приказа, треть от конфискованного (Сашка научился произносить это заковыристое слово легко и без запинки, вот она, привычка) законно доставалась чекистам. А там кто следить будет, треть, две трети, три… Революционная совесть разве.
МУСовцам же мешочников трогать не велели. Мешочники — дело политическое, чекистское, а мусовцы должны бандитов ловить. Сытое брюхо к уголовщине глухо, а живот подведёт, сам на след нападёт.
Орехин в эту ночь дежурил по МУСу. К дежурству он подготовился основательно — ещё раз почистил и смазал маузер, запасся дровами, на буржуйке стоял полный чайник кипятку, всегда можно горячего хлебнуть. Кроме того, было ещё четверть фунта ржаных сухарей, два кусочка сахару и три таблетки сахарину. Сахарин он вместе с кипятком употребит, сухари же Орехин есть не собирался, а собирался наутро отдать письмоводительнице Клаве. Клава носила разные бумаги по разным местам, много уставала, и у неё был десятилетний братик. Четверть фунта сухарей да ещё сахар ей бы очень пригодились. Только возьмет ли? Клава — девушка гордая.
Чайник на буржуйку он поставил так, чтобы не кипел. Нехорошо, если кипит — воздух сырым делается. А от сырости всякие болезни. Чахотка, цинга, инфлюэнция, даже болотная лихоманка, от которой страдает товарищ Оболикшто. Ну, там неизвестно, кто от кого больше страдает: товарищ Оболикшто выпьет назло лихоманке порошку горького и шерстит бандитскую сволочь с особой революционной страстью. Говорят, она от комаров бывает, лихоманка. Но не о нашенских, а от южных. Уж его-то, Сашку, как только комары не жрали. Бывало, мальцом по грибы в лес пойдёшь, или по малину, вернёшься пухлым от комарья, а всё ничего. Попухнет, почешется, да и пройдет, никакой лихоманки.
Помимо Сашки в здании МУСа рождественскую ночь встречали истопник и сторож. Оба инвалиды, оба старики, сторожу Михеичу, поди, сорок стукнуло, да и истопник Аверьяныч не намного моложе. Держали их для порядку, какой из Михеича сторож, если он глуховат, слеповат и трусоват? Такой же, как из Аверьяныча истопник. То есть истопник он неизвестно какой: дров было мало, всяк топил самому себе в соответствии с возможностями и склонностями: хочешь, до полудня выжги все дрова, а потом сиди в стынущей комнате, а хочешь — наоборот. Имелись любители третьего варианта, которые умудрялись весь день поддерживать буржуйку в полуживом состоянии, но то требовало искусства особого. В общем, никто Аверьянычу ничего топить не доверял. Разве котят. Остались котята, слепые, а кошка, мусовская Мурка, пропала. Верно, крысы сожрали. Или ещё кто. Вот котят и поручили Аверьянычу.
Оно, конечно, нужно бы на лесозаготовку поехать, но бывшие буржуи больно уж ослабели. Лишённые пайков, как они и жили? Ну, а Михеича да Аверьянычем ради пайка и пристроил в МУС кто-то из вождей третьей руки, по записке, или как говорит тёзка Аз, по блату. Пайки у обслуги (а сторож с истопником проходили как раз по этому разряду) был вполовину меньше Орехинского, но всё ж лучше, чем из дырявых подметок щи варить. А бебешки варят. Если дрова, конечно, сыщут. Вот и получается, что обессилили все до крайности. Неделю назад пробовали отправить бебешек по дровишки, построили во дворе, товарищ Оболикшто вышел, посмотрел и велел по домам распустить. Будет, говорит, приказ всех их уморить, тогда и повезём. А без приказа не моги. Они ж в лесу полягут без пользы, а дров ни сажени не соберут.
Ну, совсем-то их домой не отпустили. Забор пусть разберут, раз уж пришли. Был на заднем дворике заборчик, название одно, а всё ж деревянный. Он, Орехин, в сторону смотрел, когда бебешки щепочки да обломочки под пальтишки прятали. Пусть.
А парадную ограду разбирать нельзя. Чугунная, с орнаментами да завитушками, пользы от неё в смысле тепла никакой.
И Аверьяныч, и Михеич давно спали в закуточке. Закуточек маленький, потому нагревается быстро. А спали потому, что во сне есть меньше хочешь, а если и не меньше, так все равно во сне. К тому же Лютов им оставил немного зазеркалки, которую оба-два тут же и выпили для согрева изнутри.
Орехин же от ханжи стал отвыкать. Радости на муравьиный грош, а потом полдня голова дурная. И болит вдобавок. Сыщику голова ясная нужна, чтобы в любой момент могла разобраться в хитростях и кознях бандитов, воров и прочего охвостья царского режима.
Орехин поколдовал над буржуйкой. Он один из немногих мог заставить буржуйку давать тепло почти из ничего. Да почему один из немногих? Других-то нет, получается — просто один.
Убедившись, что буржуйка задачу уяснила, он сел за стол и раскрыл книжку.
Последнее время Орехин пристрастился к чтению, причем любил читать вслух, чтобы и слова слышать, и языку ловкость дать. Но вслух читать не всегда удобно. А на дежурстве — в самый раз.