Василий Щепетнёв – Село Щепетневка и вокруг нее, том 2. Computerra 1997-2008 (страница 189)
Такой вот зачин для фильма. Что важно: всё соответствует исторической правде. Более того, деревни оборотней – тоже правда. Целые селения охватывал психоз звероодержимости, описанный – понятно, с художественными приукрашиваниями – графом Алексеем Константиновичем Толстым в "Семье вурдалака".
А эпидемии кликушества, охватывающие целые уезды?
Много, много в истории страниц, при чтении которых по спине бегают не мурашки, а целые слонопотамы. Причины массовых психозов, пути распространения, цикл развития изучают специалисты, но изучают неспешно, полагая, верно, что всё это имеет лишь академический интерес. Ан нет! В любую секунду психоз может выплеснуться из гнилой, изношенной и перегруженной канализации общественного бессознательного и натворить дел самых неприглядных. Потому лучше, если он, психоз, будет управляемым.
Управляемый психоз не только безвреден, он порой и полезен. Пример относительно безвредного психоза – массовые демонстрации преданности и верности как правительству в целом, так и его вождям (вождю) в частности. Миллионы людей, представляющих школы, институты, трудовые коллективы или жилищно-эксплутационные конторы, выходили в день седьмого ноября с флагами, транспарантами и портретами, строились в колонны и шли мимо трибуны, с которой регулярно кричали: "Слава советскому народу – оплоту мира во всём мире! Ура, товарищи!"
И мы более-менее искренне "ура" подхватывали. Степень "более-менее" зависела от погоды (в дождь как-то не кричалось, а вот солнышко энтузиазму весьма способствовало) и предварительного разогрева гмызью ли, водочкой или разведённым медицинским спиртом. Некоторые, впрочем, употребляли и неразведённый.
Сейчас, по прошествии времени, видишь, что то был психоз (особенно впечатляли демонстрации полярников-зимовщиков, когда все шесть человек ходили колонной вокруг базового домика, тоже с флагами и портретами в мёрзнущих руках и тоже кричали "ура" на тридцатиградусном морозе), но тогда психозом казался невыход на демонстрацию. Так и спрашивали: "Почему не был на демонстрации? Больной, что ли?"
Или субботники, "свободный труд свободно собравшихся людей". Посадить дерево или ликвидировать последствия стихийного бедствия я не прочь не только теоретически, но и практически даже и сегодня. И деревья сажал, и пожар однажды тушить довелось (горело социалистическое имущество, а я стоял в цепочке и передавал вёдра с водой).
Но выходить в смену и работать даром, притом что семья живёт в комнатке буйного общежития, а каждый рубль расписан на месяц вперёд, тогда, в семидесятые и восьмидесятые, казалось перебором. Впрочем, медикам выходить на службу в субботу и лечить бесплатно не предлагали: и без того в больнице имелся и имеется дежурный персонал. У нас просто в приказном порядке перечисляли в фонд субботника однодневный заработок. При ста рублях зарплаты на руки потеря четырёх рублей тридцати копеек радовала далеко не всех. Однако что ж делать… Зато польза казне очевидна.
А в году две тысячи одиннадцатом российские города охватило другое поветрие: старую тротуарную плитку выковыривают и вместо неё кладут новую, порой худшую. Я-то думал поначалу, что это только в Воронеже происходит. Потом, побывав проездом в Москве, увидел, что и столица поражена тоже. Но добили меня Ессентуки.
Пешеходная площадка у верхней питьевой галереи – той, что рядом с грязелечебницей имени Семашко (прежде – цесаревича Алексея). Плитка, как плитка. Нормальная. Ей бы сто лет лежать, потому как прочная и толстая. Но нет, стали выковыривать, обнажая грунт. Извлечённую старую плитку аккуратно складывают и куда-то увозят. Вместо неё привозят плитку мелкую и худосочную, но я покинул курорт скоропалительно и преждевременно, так и не дождавшись триумфа воли градоправителей, и в памяти остался раздрай у галереи.
Психоз или нет? Массовый или не очень? Нет, я понимаю, что цель замены старой плитки на новую – освоение средств (деньги чужие становятся деньгами своими).
Другое волнует меня: вдруг и пляски святого Вита, и кликушество, и эпидемии ликантропии Средневековья тоже не сами по себе возникали, а были организованы и срежиссированы во имя чьих-то интересов?
Развилка 62{315}
Рабочий стол у меня – загляденье. Буквально. Я на него помещаю картины, приобщаясь к миру искусства почти нечувствительно. Неделю одной любуюсь, неделю другой, два часа – третьей. И постепенно наращиваю свой культурный потенциал. Если верно, что ведро кипятка способно заменить стакан сметаны, то и рабочий стол некоторым образом стоит Третьяковки или Дрезденской галереи. Во всяком случае потом, уже в настоящей галерее не мечешься по залам, повесив язык на плечо, а идешь степенно, неторопливо, поражая окружающих глубиной познаний, взвешенностью суждений и тонкостью чувств.
Эту неделю на меня воздействует копия чудесного полотна Александра Михайловича Герасимова "Гимн Октябрю" (подлинник должен находиться в Русском музее Санкт-Петербурга).
Поначалу картина иллюстрировала тезис о массовых ритуалах. Взрослые дееспособные люди собираются в Большом театре не оперу слушать, а доклад. И когда собираются – в ноябре сорок второго! Позади харьковская катастрофа, в Сталинграде положение критическое, но люди демонстрируют непоколебимую преданность партии, правительству и любимому вождю товарищу Сталину ("любимый вождь товарищ Сталин" – общепринятое обращение начала сороковых).
Картина завораживает. Написанная по горячим следам в том же сорок втором году, она есть много большее, чем просто официозное, восхваляющее власть полотно. Как всякий гений, Герасимов помещает на холст не то, что хочет сознательно. На картине – целый мир, и какой мир! "Красная месса", служба в чертогах юнкера Фаланда – для антисоветского мистика. Или же процесс выплавки стали, сиречь несокрушимой воли советских людей – для мистика советского. Или… Впрочем, смотрите сами и решайте.
В сорок втором году социализм в отдельно взятой стране не только выстоял, не только прошёл испытания невероятной сложности, но и стал сильнее, обрёл невероятное, почти мировое могущество.
Почему же сегодня социализм повержен (окончательно или нет, другой вопрос)?
Любители персональной ответственности ("у каждой причины есть фамилия, имя, отчество") обвиняют в случившемся Михаила Горбачёва или Бориса Ельцина: мол, именно они перевели стрелку Великого Российского Пути на линию, приведшую социалистическое государство к идейному, экономическому и социальному крушению.
Но вдруг выбор был сделан раньше, и много раньше? Когда социализм согласился на мирное сосуществование, и согласился не только на словах, а подтвердил это делом – точнее, отказом от борьбы за мировое господство в пользу сосуществования?
Одно только существование и никаких задач сверх того для революционного строя означает прозябание, ведущее к распаду. Сказать революции: "постой, отдохни!" - всё равно, что попросить пулю не лететь в цель, а повисеть в воздухе недвижимо. Упадёт, шлёпнется в грязь пуля. То же случилось и с революцией.
Точка невозврата может быть названа достаточно точно: октябрь тысяча девятьсот шестьдесят второго года. Именно тогда вопрос стоял так: "свету ли провалиться или вот России без социализма быть?"
Никита Хрущёв мог, вслед за героем Достоевского, сказать, что свету провалиться, а чтоб в России социализму всегда быть. И возобновить мировую войну. Или не мог? Не хотел? Хотел, но не дали?
Ведь случись тогда, в шестьдесят втором, обмен ядерными ударами, и очень может быть, что сейчас, седьмого ноября две тысячи одиннадцатого года в подземном зале Дворца Съездов состоялось бы торжественное собрание, посвященное девяносто четвёртой годовщине Великого Октября. С речами, бурными продолжительными аплодисментами, переходящими в овации, звонкими заверениями пионерии о преданности делу Ленина и революции, с поздравлениями делегаций наших верных союзников Франции, Китая, Италии, Германии и прочих стран Евразийского коммунистического содружества и со всем остальным, что полагается в подобных случаях, включая буфет и сухой паёк на дорожку. Почти наверняка по негласной договорённости и Москву, и Вашингтон с Нью-Йорком бомбили бы боеприпасами традиционными, а не ядерными – под предлогом сохранности дипломатических миссий третьих стран.
Промышленность, в силу особенностей ядерного конфликта, была бы децентрализирована и находилась бы в менее плачевном состоянии, чем сегодня. Сельское хозяйство – как всегда. Человеческие ресурсы восполнялись бы и поощрением рождаемости (с помощью препарата "двойняшка"), и приглашением рабочей силы из братского Китая.
Настроение масс, пожалуй, было бы веселее, чем сегодня: из репродуктора льются бодрые песни, в клубе показывают Антошу Рыбкина в тылу врага среди канзасских партизан, а по талонам каждый бывший фронтовик получает поллитровочку, а будущий – четвертинку "Столичной". Вместе с картошечкой и луком это образует натюрморт посильнее "Мясной лавки" Снейдерса - картины, которую я помещу на рабочий стол завтра.
Чтобы видеть, ради чего отказались от революции.
Жир особого назначения{316}
Франса Снейдерса я для себя открыл в семидесятые годы. Да и как не открыть: огромные картины, изображающие невиданное изобилие, приковывали внимание гостей Эрмитажа. Особенно гостей разряда "бедные родственники", гостей, прибывших в северную столицу из второстепенных губернских городов, а то и городов уездного значения. Тех, которые на генеральной карте не то что кружком, точкой не всегда отмечают.