Василий Щепетнёв – Село Щепетневка и вокруг нее, том 2. Computerra 1997-2008 (страница 17)
За шахматистами потянулись и другие. Сейчас дистанционно голосуют, учатся, проводят совещания, совершают покупки. Но процесс неплохо бы и расширить, и ускорить. Потому что – назрело.
Итак: Олимпийские игры нужно провести дистанционно!
Я представляю такую картину: на ледовую дорожку выходят конькобежцы. Каждый – на свою. Один в Берлине, другой в Москве, третий в Саппоро. Старт – и побежали. Компьютерная система учитывает состояние льда и атмосферы, кориолисовы силы, магнитное поле, реакцию болельщиков, курс валют и прочие факторы, влияющие на результат. После финиша, обработав данные, объявляется победитель. Тож и для лыж, и для бобслея, и для прыжков с трамплина.
Экономия средств несказанная. Нет нужды тратиться на перелеты, проживание, охрану и тому подобное. Но если пойти дальше, то и вообще можно обойтись без стадионов и трамплинов. Что такое трамплин? Механизм для выявления определенных навыков. Но ведь их, навыки, можно выявить и по-другому. Спортсмены выполняют те или иные стандартные упражнения, например, приседают или бегут по дорожке, телеметрия считывает пульс, давление и прочие показатели. Компьютерное моделирование решает, как далеко улетел бы спортсмен при прыжке с трамплина.
А игровые виды спорта? Тоже моделировать! Сегодняшние симуляторы футбола или хоккея для человека, забывшего надеть очки, практически неотличимы от реальной игры. Конечно, не все смотрят хоккей по телевизору, не у всех ещё ослабленное зрение. Но если ледовый стадион вмещает двадцать тысяч зрителей, а телезрители составляют два миллиарда человек, то интересами тысячной доли процента вполне можно пренебречь. А качество картинки хоккейного симулятора к 2014 году возрастет: и процессоры наберутся новых сил, и видеокарты, тут боевики с фугасами бессильны. К тому же для Олимпийских игр вполне оправданы и суперкомпьютеры. В финале хоккейного турнира игроки бегают и прыгают на испытательных стендах, а специальные программы трансформируют их движения в игровое действо. Спортсменам трудно дистанционно играть? Привыкнут. Привыкли же мы дистанционно смотреть и очень быстро привыкли.
Конечно, смена устоявшихся стереотипов безболезненно не пройдет. Будут протесты, утверждения, что подобные состязания ничего общего со спортом не имеют, что этак можно и вообще спортсменов исключить, заменив их виртуальными персонажами.
Правильно, можно! Олимпийские игры сейчас – это прежде всего шоу, коммерческое мероприятие, смысл которого - в извлечении максимальной прибыли. Важнейшие виды спорта нашей эпохи – это Распил и Откат, а вовсе не футбол с хоккеем. Хоккей всего лишь игра, сиречь приятное времяпрепровождение – и только. Лишь подмешав к игре политику и бизнес, мы получим современные чемпионаты и Олимпиады.
Если бизнес лучше пойдет без людей, он пойдет без людей. Виртуальный Шварценеггер играет в терминатора. Виртуальный Третьяк будет играть в хоккей. Какие составы сможет призывать под флаг наша сборная! Овечкин-Фирсов-Харламов! Заманчиво, однако…
Сейчас трудно представить, что дистанционные соревнования будут хоть сколь-либо успешны. Но в 1920 году никто не верил в коммерческую успешность трансатлантических перелетов аппаратов тяжелее воздуха.
Время – волшебник могучий.
К 2014 году, вероятно, не поспеем, но заявку подать уже пора.
Антиприватность{31}
В двадцатом веке телефонный разговор считался делом сугубо частным. Таксофонные будки проектировались закрытыми со всех сторон – чтобы нескромное постороннее ухо не могло услышать то, что ему вовсе не предназначено. Домашние телефоны пользовались меньшим доверием, нежели уличные: априорно предполагалось, что конфиденциальности они не обеспечивают. Государство честно выпускало плакаты "Не болтай!" и "Помни, тебя подслушивает враг!". В некоторых домах считалось верным тоном, принимая дорогих гостей, накрывать телефон подушкой – опасались, что даже положенная на рычажки трубка продолжает информировать Кого Надо. Существовало устойчивое словосочетание "нетелефонный разговор". Тем не менее, здравый смысл подсказывал, что никто двадцать четыре часа в сутки подслушивать рядового гражданина не станет, и потому телефону доверяли и тайну вклада, и местоположение ключа от квартиры, и даже факт отъезда мужа в командировку. Но, прежде чем доверять, проверяли, нет ли кого в пределах слышимости. Правда, слушать чужой телефонный разговор считалось зазорным, но тот же здравый смысл подсказывал, что не все ещё в нашей стране обладают деликатной натурой.
Куда более личным занятием было ведение дневников. Литераторы, положим, надеялись, что когда-нибудь потомки благоговейно станут изучать каждую страницу, так то когда-нибудь, после смерти автора. Допустить же, что дневник станут читать здесь и сейчас чужие люди, быть может, даже пресловутые враги, было немыслимо. Реальность отдельно взятых стран меняла представления людей о немыслимом, и тогда включался внутренний цензор. Дневник превращался в отчёт перед Недрёманным Оком, что уничтожало самую его суть. И всё равно безопаснее было вовсе не вести никаких дневников, разве что фенологических, и потому жанр вымирал.
Непременной чертой всякой мрачной утопии являлось попрание приватности. От людей в черных плащах или серых шинелях (порой и в синих униформах) невозможно ничего утаить, стены поросли ушами, а в наиболее смелых утопиях и глазами. От лишения приватности проистекали все беды героев утопии в частности и общества в целом.
Пришло третье тысячелетие, и выясняется, что значительной части общества приватность не нужна. Никто особенно не беспокоится, есть ли в новых версиях операционных систем некие закладки, позволяющие контролировать действия пользователя. Найти человека, в частной переписке использующего системы криптографии, весьма сложно. Миллионы камер наблюдают за нами в магазинах, в учреждениях, на шоссе, просто на прогулке – и никаких протестов, разве что англичане побузят, да и то больше из принципа. Каждый ноутбук теперь оснащен вебкамерой, но, опять же, никто не проверяет, не может ли эта камера самовольно передавать информацию Куда Надо.
Нет, коммерция и финансы – другое дело, кошелек каждый не прочь превратить в неприступный сейф, но вот неприступность души волнует куда меньше.
И западная культура, и восточная, и даже культура "нитонисё" легко сменили поведенческую парадигму.
Стало в третьем тысячелетии общество действительно открытым или нет, можно спорить, но вот личность открылась безусловно. И как открылась! Душа нараспашку! Стремление заявить о себе миру не подавляется, напротив, каждый хочет прокричать, что, мол, живет в таком-то городе Петр Иванович Бобчинский. Любое движение души и тела выставляется на общее обозрение. Те же телефонные разговоры стали демонстративно публичными. Порой, вкушая в кафе мороженое или перелистывая богатства книжных магазинов, чувствуешь себя на переговорном пункте (переговорный пункт – ещё один стремительно уходящий в прошлое институт). Дневники ведутся нарочито открыто, приходи и читай, кто хочешь. Чем больше набежит любопытных, тем лучше. Надзор видеокамер нисколько не смущает, многие просто мечтают попасть в террариум общероссийского масштаба, пусть полюбуются. Но туда - поди пробейся.
Подобная динамика нравов не случайна. Если двадцать первый век - определенно, век информации, то человек и стремится производить информацию, порой даже неосознанно. Если деньги проявляют свою сущность в момент акта купли-продажи, то информация – в момент прочтения-прослушивания-проглядывания. Книга, даже самая гениальная, но непрочитанная, на информационных весах весит меньше короткой надписи на заборе. Простенькая песенка, не сходящая с экранов телевизора, влияет на людей несравненно глубже, нежели исполненная в пустом зале опера. Потому и обыкновенный пятиклассник, фонтанирующий на форумах и чатах, в общественно-информационной иерархии стоит выше секретного физика, моделирующего Ядерный Глушитель. Безвестность сегодня большее несчастье, нежели безденежье. Высшая цель личности – быть на виду и на слуху, а уж кто тобой интересуется, люди или черти в черных плащах – не столь уж важно.
Купол Ктулху{32}
В детстве я жил в Кишинёве - городе шумном, теплом и приграничном. Последнее ощущалось во время учебных светомаскировок: все обыватели наглухо занавешивали окна или просто гасили свет, а патрули ходили по улицам, проверяя, хорошо ли попрятались кишиневцы, не увидят ли недобрые глаза вражеской авиации наш любимый город. Было это в самом конце пятидесятых годов, когда локаторы и прочие электронные новшества уже стояли на вооружении вероятного противника, но, верно, учебные светомаскировки позабыли исключить из плана гражданской обороны. Или имелись другие причины, которые населению не объясняли. Никто недовольства не выказывал: трудно ли выключить свет, занавесить окно? Лишний повод приятно провести время. Мальчишек же наполняло ликование – игра в войну почти как взаправду. Город во тьме казался таинственным, загадочным, чужим.