Василий Щепетнёв – Село Щепетневка и вокруг нее, том 2. Computerra 1997-2008 (страница 143)
Успех несомненный, более того, грандиозный. Признание государя, признание публики, признание собратьев-литераторов, прежде всего Пушкина и Жуковского.
Во всей России один лишь человек был недоволен и разочарован - сам Гоголь. Что проку в аплодисментах, если ничегошеньки в мире не переменилось? Чиновники как составляли основу существования державы, так и продолжают быть солью земли русской. Дело ведь не во взяточниках, взяточники - следствие, вроде лихорадки на губах. Идея чина - вот в чем беда. На ней, на этой идее только и держится Русь. По одежке встречают, по уму провожают? Если бы так... Встречают и провожают исключительно по чину. Будь хоть семи пядей во лбу, для окружающих ты коллежский асессор, восьмой чин. Смотреть снизу - величина, смотреть сверху - полный мизерабль. Надворный советник снизойдёт, а уж советник тайный... Для всякого государственного мужа значим не талант, талант не взвесишь, а чин. Что такое коллежский асессор в Петербурге? Невеличка. Что хуже, и сам себя начинаешь чувствовать в первую очередь коллежским асессором, ограничивая пределы мыслей и желаний соответственно табели о рангах. Если не лебезишь перед начальством, то дерзишь ему, а ведь второе ни на волосок не лучше первого, поскольку опять относится не к человеку, но к чину.
Да, государь хвалит "Ревизора", однако ж не то что сорок тысяч курьеров - ни одного не послано к автору с предложением возглавить департамент. За ним признают способности, даже талант, но этого мало. Много ль сумел сделать Пушкин со своим талантом - и много ли сумеет впредь? Что Пушкин - кажется, приди сейчас в Россию Христос, и его спросят, какой на нём чин. Никакого? Тогда либо ступай служить, либо ступай своею дорогой. Вот дослужишься до статского советника, а лучше до тайного, тогда другое дело. Но пошёл бы Иисус держать экзамен на чин? Пошёл бы служить под начало даже самого снисходительного и добросердечного повытчика?
Ответ пришёл сам собою: если в России над писателем довлеет чин, то следует её, Россию, оставить - и жить без чинов. Иначе всё, что вышло из-под пера, и всё, что выйдет дальше, будет трактоваться как попытка подольститься или надерзить. И сейчас в "Ревизоре" многие видят одну лишь сатиру, насмешку, колкость. Но слыть сатириком, бери шире - слыть талантливым писателем, еще шире - слыть первым российским писателем для Гоголя мало. С детских лет он чувствовал в себе силы переменить мир, недоставало лишь точки опоры. Пребывая здесь, её и не найти. Нужно удалиться в пустыню.
И в июне тысяча восемьсот тридцать шестого года двадцатисемилетний Гоголь уезжает за границу. Рим, как и Париж, Ницца, Дюссельдорф, - разумеется, не пустыня в географическом или экономическом понимании слова. Напротив, населённость, известный комфорт, роскошная природа, наконец, культурные и исторические памятники делают эти города центрами притяжения для взыскующих духовного обновления людей. Но именно в толпе чужих по языку, вере и стремлениям чувствуешь себя наиболее свободно. Никто не смотрит пристально за каждым твоим движением, никто не ждёт от тебя участия или службы. Живи, как хочешь!
И Гоголь жил. Конечно, у него появились хорошие знакомые, но это было на пользу: на них он проверял, насколько успешно удаётся ему очиститься от прежнего мелкого тщеславия. Тщеславие не покинуло его совсем, но теперь никто бы не нашёл его мелким. Весть о гибели Пушкина утвердила Гоголя в правильности выбранного пути. Суета пагубна. Она заставляет совершать бессмысленные, вредные поступки, сбивает с дороги, изнуряет. Совершенно избавиться от нее трудно и в Риме, ведь приходится хлопотать о средствах к существованию, а для этого вступать в переписку с прежними приятелями и заводить новые связи. Но и это к лучшему: его российские корреспонденты ясно давали знать, что значение Гоголя после отъезда нисколько не умалилось - напротив, вопреки законам перспективы, оно возросло. Отсутствие порой ощущается много острее, чем присутствие.
Работал Гоголь неспешно. Причиной тому были и малая усидчивость, присущая ему с детства, и снижение концентрации внимания, предвестник будущей депрессии, но более всего исключительная требовательность к себе. Он не мог и не хотел быть автором просто хороших текстов. Ему требовались слова - и слава - не Вальтера Скотта, а Иеремии. Потому он раз за разом отделывал прежние повести, а новую поэму, "Мёртвые души", всего-то одиннадцать глав, писал шесть лет.
С рукописью поэмы он возвращается в Россию. В апреле Гоголю исполняется тридцать три года. В мае "Мёртвые души", венчающие прижизненное собрание сочинений, выходят из типографии. Две с половиной тысячи томиков.
Успел к сроку.
Пятого июня тысяча восемьсот сорок второго года Гоголь вновь надолго покидает Россию. Всем объявлено, что он возвращается в Италию. Но истинная цель другая.
Иерусалим.
Или он не пророк?
Изгнание пророка{232}
Открыв "Мёртвые души", публика перевела Гоголя из талантов в гении. Можно было спорить – и как рьяно спорили! – является ли Гоголь русским Гомером или нет, но правомерность упоминания их имён рядом сомнения не вызывала. Иссушённые внезапной утратой сначала Пушкина, а затем и Лермонтова, истосковавшиеся по Большой Литературе, просвещённые читатели весь нерастраченный энтузиазм обратили на творение Гоголя, видя в нём небывалое прежде и предвкушая небывалое в будущем. Были у поэмы и противники, противники яростные, но не было равнодушных.
И опять Гоголь чувствовал: покинув страну, он поступил верно. В России как уклониться от потоков хвалы и хулы? Молчание выглядело бы нарочитым, а вступать в споры – нехорошо. Пророка одинаково создают и последователи, и гонители, столкновения меж ними высекают искры, из которых-то и возгорается пламя новой истины. Гоголь не желал быть ни кремнем, ни кресалом, да и само пламя нужно было лишь для того, чтобы осветить путь. Его ждал Иерусалим, но не паломником хотел он взойти в Золотой Город.
Нельзя спешить. Некуда.
И тогда же, в сорок третьем году, Гоголь уничтожает рукопись второго тома. Бисер должен стать жемчугом, а жемчуг зреет долго. И читателю тоже нужно время, чтобы подготовиться к новому. Не бессилие чувствует Гоголь, напротив, он знает наверное: каждое слово, вышедшее из-под его пера, исполнено необыкновенной силой.
Он-то знает, но знают ли остальные?
От него ждали второй книги поэмы, ждали нетерпеливо, и в письмах, и при встречах спрашивая: когда же, когда? Но чудился в этом скулёж голодных гостей, готовых принять и неготовое блюдо, лишь бы поскорее, а потом, насытившись, выбранить нерадивого повара. Нет, вторая книга должна быть лучше первой, сколько бы времени на это ни ушло.
Не следует воображать Гоголя прекраснодушным, далеким от жизненных мелочей идеалистом. Он, скорее, был человеком практическим, умел и очаровывать людей, и пользоваться их расположением. В характере Чичикова немало черт, присущих его создателю. Гоголь считал естественным нагружать друзей и знакомых и деликатными, и трудоёмкими делами: похлопотать перед государем или наследником о денежном вспомоществовании, взять на себя труды и издержки по изданию книг, да просто раздобыть новые ноты и выслать их сестрам. Друзья хотя порой и тяготились поручениями, всё же всегда исполняли их, зная, что сам Гоголь занят тем делом, которое лишь ему одному под силам – создает вторую часть "Мёртвых душ".
В истории отечественной литературы не было другой книги, которую так ждала – и от которой так много ждала – Россия. Но Гоголь на многочисленные вопросы "когда?" продолжал отвечать уклончиво, а порой и раздражённо. Интерес к "Мёртвым душам" заставлял Гоголя думать, что России интересен не он сам, а только его художническое мастерство. Но много ли проку в умении занятно складывать слова в предложения, а предложения в абзацы, если за словом нет главного – истины? И нужна ли истине прекрасная виньетка?
Гоголь решает обратиться к читателю словом простым, доходчивым, ясным и понятным даже и тому, кто книг в руки не берёт. Его мысли более не нуждаются в художественном обрамлении. Да и может ли самая прекрасная поэма что-нибудь изменить в стране? Или хоть где-нибудь на свете?
Летом сорок пятого года Гоголь вновь уничтожает рукопись второго тома. Не литература ему нужна, а душа. Вернее, души. Вторая часть, переписанная наново, всё же не то: много лишнего, отвлекающего, словно немилосердно засахаренная пилюля, содержащая лишь толику нужного, пусть и горького средства. Но и сама горечь необходима!
Гоголь готовит России то, что выправит её путь вернее, чем прекрасная поэма, более того – чем его поэма. Ему видится, что отношения людей должны строиться не на властной вертикали – чей чин старше, тот и прав, – но лишь на собственных достоинствах, и прежде следует в себе эти достоинства развить. Люди должны быть связаны непосредственно, а не путём чиновничьей иерархии. Не вертикалью, а горизонталью расцветёт Русь.
Друзьям и знакомым он пишет, и пишет часто, даря им обретённое знание. Одни жадно ловят каждое его слово, но другие… Самые преданные его сторонники тревожатся переменой: "Вместо прежних дружеских, теплых излияний начали появляться наставления проповедника, таинственные, иногда пророческие, всегда холодные и, что всего хуже, полные гордыни в рубище смирения..." – пишет Сергей Тимофеевич Аксаков.