Василий Щепетнёв – Село Щепетневка и вокруг нее, том 2. Computerra 1997-2008 (страница 142)
Но ведь времена меняются, разве нет?
Пусть в рамках эксперимента доктор Хаус приедет работать в районную поликлинику провинциального российского городка, да хоть и Гвазды.
Я начал фантазировать. Выходило плохо: доктор Хаус, прежде чем заступить на участок, знакомился с рабочим местом, перечитывал контракт, после чего пожимал плечами и звонил в аэропорт, справляясь о ближайшем трансатлантическом рейсе.
А если лишить Хауса возможности сбежать? Сделать его, например, военнопленным? Хм... Нет, лучше иначе: пусть он будет шпионом, скрывающимся под личиной российского врача-бюджетника. Днём ходит по участку, притворными улыбками завоёвывая доверие простодушных туземцев, а ночами сбрасывает добытые обманом данные с карманного компьютера на ретранслятор, замаскированный под разбитую силикатную кирпичину. Год работает, два... Летом, изнывая от жары, плетётся на активные вызовы (хоть весь участок на огородах или на Канарах, а план приёма умри, но выполни, иначе жестоко изругают и лишат надбавки), зимой, в эпидемию гриппа, работает за себя и за больного товарища (но за прежнюю зарплату), направо и налево назначает арбидол с панавиром, сам пьёт настойку боярышника, а отблагодарят вдруг водочкой, выкушает и водочку. С завистью смотрит на тех, кто уходит в частные лечебницы, в медпредставители, в салоны сотовой связи, в каменщики, в альфонсы наконец, но бросить участок не может: задание есть задание, у Лэнгли длинные руки.
Ещё через три-четыре года его выдаёт "крот", и российская контрразведка пытается разглядеть в измотанном, плохо одетом человеке с красными глазами и дрожащими руками супершпиона, пытается - и не может. "Крот" обманул и подсунул вместо матерого резидента самого натурального гваздевского докторишку? Или же таково влияние отечества, поглощающего и переваривающего всё, что попадёт в пределы досягаемости? У нас правоверные мусульмане полуденных стран, пожив годик-другой, начинают пить вино, заниматься портретной живописью и давать деньги в рост, что же говорить о бездуховных янки...
Но реальность всегда более прихотлива, нежели самая изощрённая фантазия. Не один американец прибыл в наши края, а целая колония, и что особенно ценно - без реальных шансов на возвращение! Не врачи, даже не люди, но для постановки эксперимента это не имеет существенного значения. В один из сельских районов Воронежской области из штата Монтана завезли коровок и быков пород абердин-ангусов и герефордов. Породы не простые, по уверениям специалистов, могут зимовать даже под открытым небом, что особенно ценно в условиях современного села. Коровки по приезде отелились, и теперь колонистов более полутора тысяч голов. Согласитесь, это уже не случай, а статистика. От колонии ждут многого. Она должна расплодиться, превратить тощие унылые стада в неиссякаемый источник мяса и молока. Главная же задача переселенцев - сделать так, чтобы отныне и впредь животноводство было надёжным, выгодным и удобным делом, привлекательным для отечественных инвесторов и зарубежных партнёров.
Пессимисты, как им и положено, вспоминают прежние попытки оголландить или обангличанить наши стада, кончавшиеся тем, что свинки, овцы и коровы начинали материться, пить водку и курить "приму"... то есть либо околевали с голодухи, либо превращались в поджарых, выносливых и неприхотливых существ, способных обходиться соломкой, сдобренной мочевиной. Теряя, правда, при этом и тучность, и удойность. Но то, повторюсь, было прежде.
Чем кончится эксперимент, узнаем через двадцать лет - обычный срок, установленный ещё самим Ходжой Насреддином.
Мельницы Гвазды работают неспешно.
Пророки и угодники{230}
Достигнув известной степени мастерства, творческий человек неизбежно попадает на распутье. Куда идти? Создавать ли далее произведения добротные, те, которые обыкновенно помещаю в неглавные залы провинциальных музеев, или задать себе цель явить миру шедевр, которому нет равного под этим небом?
Шедевр – штука приятная во всех отношениях. Кому не хочется встать в ряд с Гомером, Фидием, Архимедом и Микеланджело? Творишь, предвкушая лавры, мрамор, именные самолёты и города... Лишь одно портит жизнь – опасение. Вдруг шедевр не получится, вместо памятника устроят фонтан?
Но представим, что уже получился. Что мастер ранее успел создать шедевр, пусть не вполне завершённый, но в глазах окружающих – несомненный. Распутье мастера много строже распутья просто способного человека. С просто способного какой спрос? Каждое добротное произведение есть большая ценность среди быстроизнашивающихся поделок, пьес на один сезон, песен на один сезон, романов на один сезон, и потому никаких внешних упрёков не будет, а если вдруг и прозвучат, то они более поощрение, а не хула: мол, полно тебе, добру молодцу, забавами тешиться, ты ж способен горы двигать, реки вспять поворачивать, моря перекраивать.
Иное дело упрёки, идущие от потаённого "Я". От них не спрячешься. Нудит и нудит внутренний голос, призывая не ходить внаклонку, выглядывая среди трав грибы да ягоды, а встать во весь рост, расправить плечи, натянуть тетиву тугого лука и пустить стрелу в журавля, кружащего в небе. Что ему, голосу, отвечать? И без того стою прямо, порой и на цыпочки тянусь? А журавли, хоть мясо их и съедобно, промыслового значения не имеют, поскольку мало их, журавлей, да ещё поди попади в такого? Но, конечно, попробовать можно. И просто способный человек пробует. Выйдет шедевр – и отлично, а нет, что ж, значит, не судьба.
А вот если подал заявку на вступление в кооператив небожителей, если и место за столом рыцарей Аполлона согрел, если окружающие (не все, но всё ж люди толковые, знающие, сами не из последних) видят в тебе гения или почти гения – тут страшно становится. Ждут шедевра, только шедевра, ничего, кроме шедевра. Добротное полотно становится укором, шагом вниз, а кому хочется – вниз? Представим себе историю гадкого утёнка наоборот: покуда был юн и молод, все восторгаются, кричат ура, бросают в воздух чепчики, носят на руках, но с годами из-под облика прекрасного лебедя все более и более проступает гусак. Плывет, рассекая зеркальную гладь пруда, гордо глядит по сторонам, но стоит ему посмотреть на отражение – и никаких иллюзий питать он более не может. Ясно, до последнего пёрышка отчетливо видно, что лебединая пора жизни миновала. Остался гусак. Хороший гусак, упитанный, из такого и жаркое на славу, и шкварок много получится, и паштет страсбургский, и пух, и перья, и даже из горла можно гремушку сделать, разумный обыватель гусаку всегда радуется, но – не лебедь, не лебедь... Иные на гусака обижаются пожизненно. И потому человек старается изо всех сил соответствовать высокому званию лебедя. То есть гения. И творить, выпускать из-под пера, кисти или клавиш рояля только шедевры. Хорошо, если получается. А если нет? Не писать вовсе? Мир лишается добротных творений, что само по себе плохо. Но если у человека такой цикл: на пять, а то и десять добротных (и того страшнее, просто удовлетворительных) проектов приходится один гениальный? И отказываясь от негениального, художник тем самым отказывается и от шедевра? Вот где сошлись искусы - искус воскликнуть и искус промолчать.
Каково ему, памятнику при жизни?
Стоит он на пьедестале, стоит и боится слово в простоте молвить. Вдруг вылетит нечто, служащее не прославлению, а посрамлению образа гения? Или просто не поймут те, что ходят мимо, в дни праздников читают у подножия стихи, иногда даже вне дат приносят гвоздики, подснежники или незабудки? Выход напрашивается: забронзоветь, налиться приятной тяжестью цветного металла. Или, если гипсовый, имитировать эту тяжесть. Хранить многозначительное молчание, лишь в самых крайних случаях издавать "звук, отчасти похожий на букву "и" и несколько на "е".
Но если и душа живая, и с пьедестала обзор много лучше, нежели с разбитого тротуара, потому видится такое, о чем умолчать просто невозможно, необходимо предупредить, позвать "в ружьё", ударить в набат? Что тогда? Длить величественное молчание? Напрячься и выдать статусную гениальность? Крикнуть как есть, не заботясь о форме, и если сбросят с пьедестала, то и ладно, можно ведь и обыкновенным человеком прожить? Только кто, кроме лиц, ведающих безопасностью государства, прислушивается к обыкновенному человеку? Даже родные и близкие не принимают всерьёз. Нет, пьедестал не награда. Это пост. Выпало – стой, с поста самовольно не уходят, даже если начальник караула перебежал, а разводящий – убит. Стой и надейся, что есть еще порох в пороховницах, а отсырел – штык поможет достойно встретить напасть.
Собственно, все это присказка. Введение. Своего рода экспозиция, без которой обойтись никак нельзя. Поскольку запросто ломиться к самому загадочному из великих русских писателей – и самому великому из загадочных – опасно.
Вокруг - Зона.
Пророки и угодники - бегство в пустыню{231}
"Ревизор", законченный в январе, три месяца спустя уже шёл на сцене Александринского театра. На премьере изволил присутствовать император Николай Павлович. Много смеялся, а по завершении спектакля произнёс для истории: "Всем досталось, а мне более всех". В мае пьесу представили и в Москве, в Малом театре. Шквал аплодисментов.