Василий Щепетнёв – Село Щепетневка и вокруг нее, том 2. Computerra 1997-2008 (страница 118)
Последним Великим Мыслегогом из литераторов был Лев Толстой. Революция перевела писателей из властителей дум в разряд более или менее привилегированной обслуги. На пьедестале же воссияли Ленин - посмертно (в годы революции и гражданской войны никто не конспектировал трудов Ильича, не до того было, да и Троцкий суетился, пытаясь впрыгнуть на чужое место) и Сталин при жизни, третий в этом обществе был неуместен.
Но вот умер Сталин, место мыслегога всесоюзного масштаба стало вакантным, но никто занять его, похоже, так и не сумел. Хрущев? Смешно. Брежнев? Леонид Ильич, правда, стал лауреатом Ленинской премии по литературе, но данное событие было скорее протокольным, сугубо политическим актом - как Нобелевская премия по литературе, присужденная Черчиллю в пятьдесят третьем году.
Опять писатели? Солженицын попытался стать духовным гуру нации, обставив свое возвращение обещающе. Но - не вышло. Слишком уж быстро менялись реалии повседневности. В других странах мыслегоги были - Гений Карпат, Сияющая Звезда Горы Пэкту, Туркменбаши, а Россия осталась обездоленной.
Но свято место пусто не бывает, и за неимением мыслегога генерального появились сотни и тысячи мыслегогов помельче, в большинстве своем укладывающиеся в размеры от диванного до салонного, с соответствующим радиусом действия. Если человек находится вне зоны действия такого мыслегога, то ему приходится думать лично, что такое хорошо и что такое плохо. Оказалось, что это занятие весьма увлекательное. Но утомительное.
"Завел блог - еще не мыслегог". Завести - не трудно, трудно вести его изо дня в день, из года в год. Продолжительность жизни новорожденного блога сегодня сравнима с таковой у насекомых. То есть разная. От одного дня и более. Мадагаскарские шипящие тараканы, например, живут три года, а если хорошо кормить, то и пять.
Три колоска для Гарри{183}
Итак, за окном — тысяча девятьсот тридцать второй год. Сплошная коллективизация превратила крестьянина-единоличника в колхозника. Превращение это заключалось не столько в явлении новых атрибутов, сколько в лишении старых. У единоличника отобрали и передали в колхоз зерно (семенной фонд), инвентарь (плуги, бороны), скотину (лошадей, коров), местами и птицу, и, главное, землю. Оставили кошек, собак, местами опять-таки птицу и — чуть-чуть — землицы под огород. Из города приехали «двадцатитысячники» — передовые рабочие крупных промышленных центров, приехали и стали во главе колхозов. Передовыми они были в идейном, политическом плане: ясно, что при поставленной партией задаче индустриализации страны в кратчайшие сроки никакого мало-мальски квалифицированного рабочего от станка не оторвут и на село не отправят. А вот «агитатора, горлана-главаря» послать в село не только можно, но и нужно, чтобы не мешал квалифицированному рабочему делать дело.
Двадцатитысячник, как ему положено, агитировал и горланил. Но одним горлом мужика не проймешь, а каждому председателю взвод латышских стрелков не дашь. Как выгнать колхозника в поле? Жизнь колхозника была бессмысленной и беспощадной — с точки зрения потомственного диванного горожанина. Труд ненормированный и неоплачиваемый. За свои старания мужик, баба или дети получали трудодни — очень условные единицы, иногда за них давали толику урожая, иногда нет. Колхозника обязывали сдавать хлеб государству (этот лозунг держался до последних дней советской власти). Не накормить себя и семью, даже не накормить страну — а именно сдать государству. Без боя и торга. Кормильцем всех и вся государство назначило себя. Взамен колхозник мог после работы поковыряться в приусадебном участке, почитать в газете о том, как вольно дышит человек, а в наиболее передовых селах и послушать по радио «и все вокруг колхозное, и все вокруг мое» (авторство выражения приписывают Васильеву, однако в песне «Дорожная» слова немножко другие. Послушайте. Рекомендую исполнение Лемешева).
Но радио — это одно, а реальность — другое. Чтобы колхозники не восприняли слова «все вокруг мое» буквально, был принят «Указ семь-восемь», а точнее — Постановления ЦИК и СНК СССР от 7 августа 1932 года «Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укреплении общественной (социалистической) собственности». Его еще называют «Законом о трех колосках»: за несколько сорванных с колхозного поля колосков колхозника могли послать далеко и надолго. А могли и не послать. К каждому колоску милиционера не приставишь, за порядком следили сами колхозники — звеньевые, бригадиры, а дать ход делу или не дать, решал он, председатель колхоза (опять же точное название должности — председатель правления колхоза). И эта возможность наделяла председателя реальной властью, поскольку не было колхозника, который бы не припрятал жменю колхозного зерна или кружку колхозного молока для голодных детей. Другого, неколхозного молока в деревнях тридцатых годов после коллективизации не было в принципе. И как не тяжела была колхозная жизнь, в лагеря идти не хотелось. От председателя откупались иногда самогоном, иногда дочкой или женой, и всегда — покорностью. Участь непокорных была плачевна. Вот так закон о трех колосках служил укреплению вертикали власти.
После ликвидации советского строя началась деколлективизация — как в сельском хозяйстве, так и в иных отраслях. Колхозники получили пай, рабочие — акции своего предприятия, интеллигенция — возможность слушать, смотреть и читать все, до чего дотянется. Последующие события привели к концентрации земельных паев и крупных пакетов акций в руках пяти процентов населения. Колхозники остались без земли и без колхозов, рабочие без акций, без фабрик и — значительной частью — без работы, интеллигенцию превратили в «бюджетников», которых, как в свое время кулаков, нужно ликвидировать как класс (сократить число врачей, учителей, преподавателей ВУЗов и прочих нахлебников казны). И вот теперь объявляют, что последнюю забаву — возможность читать то, что читается, и смотреть то, что смотрится — отбирают. Госдума приняла в третьем, заключительном, чтении закон, направленный на усиление охраны авторских прав; соответствующие изменения внесены в часть 4 Гражданского кодекса (ГК) РФ. В поддержку законопроекта, направленного на ужесточение борьбы с бытовым пиратством было подано 408 голосов, один голос против. Теперь бытовым пиратам (мне нравится выражение «бытовой пират», а формулировка «запись в память считается воспроизведением» просто восхищает, еще чуть-чуть, и мы поймем, что «свобода — это рабство») грозит штраф до пяти миллионов рублей и срок до двух лет. Конечно, можно тешить себя мыслью, что в России строгость закона умягчается повсеместным его неисполнением, но закон принимают не для того, чтобы исполнять, а для того, чтобы им, законом, кормиться. И держать под контролем потенциальных смутьянов. Всех не проверишь, значит, кто-то будет выбирать, кого проверять. Тех, с кого можно стрясти мзду. А еще закон позволяет контролировать непокорных. К любому непокорному теперь могут придти домой и на законных основаниях просканировать содержание жесткого диска. Если найдут нелицензионного Гарри Поттера — посадят. Если не найдут — просто узнают, что у человека хранится на диске.
Закон о трех колосках защищал интересы советского государства. Закон о бытовых пиратах защищает интересы Гарри Поттера.
Кто более матери-истории ценен?
Лошадь и большая пайка{184}
Впервые прочитав повесть Льва Толстого «Хозяин и работник», я почувствовал некоторую обиду и смущение. Обидел меня навоз, среди которого живут обитатели повести. У Толстого и во дворе навоз, и сани едут по навозу, и дух какой-то такой.... А смущало то, что век, прошедший со времен описываемых Толстым событий, не принес заметного прогресса: навоза и теперь вокруг предостаточно.
То есть собственно навоза мало, лошадей и коров в Воронеже наперечет, но субстанций, близких к нему по духу, а то и превосходящих — изрядно.
Зачем? Почему? Ну, действительно: из какого окна не посмотри — хоть школьного, хоть институтского, хоть больнично-поликлинического — везде неуют, помойки, мусор всякий. И если дворник сметет все в кучу, так ветер ее развеет прежде, чем она распадется на атомы. Впрочем, дворник — явление и прежде редкое, сегодня же почти небывалое в наших краях. Не хотят люди работать за такие деньги, а согласных инопланетян поблизости нет.
Когда же наступит светлое и чистое время для нашей черной земли?
Ответа я найти не мог, стал грустить, худеть и в результате впал в мизантропию вообще и, даже, не побоюсь этого слова, русофобию в частности. И как не впасть? Едешь по России, всюду гоголевская чушь и дичь, и автомобиль, что блестел после мойки, через сто километров становится пыльным, и сам к концу дня чувствуешь, что изгваздался изрядно, а, главное, встречные люди хмуры, неприветливы, вид такой, что вот-вот убивать начнут. Украина — уже иное. И почище, и посветлее, и народ помягче. Запад Украины — еще чище. А дальше — Польша, а еще дальше — Германия. Да уж... Почему здесь не Россия? И почему Россия не здесь? Ладно, чужой земли не нужно нам не пяди, но почему у нас в Великой Гвазде нет чистоты и порядка? Грубы мы? Неряшливы? Плохо воспитаны? Пьем много? То так, панове, то так, но почему? почему?