Василий Щепетнёв – Марс, 1939 (страница 170)
Проснулся и оглянулся. Приснится же ерунда.
Ребята сидели у палатки, и вид их был куда здоровее, чем давеча.
– Как, богатыри? – сказал я. Голос звучал фальшиво, заискивающе. Со сна хрипота.
Андрей махнул рукой:
– Порядок. Садись, поговорим.
– Поговорим, – эхом повторил Валька, а Сергей и Камилл только кивнули приглашающе.
– О чем?
– Да просто поговорим. За жизнь.
– Я решил, сворачиваем практику. – Камилл потянулся умиротворенно, хрустнул косточками. – Материала достаточно, им следует правильно распорядиться, тогда хватит.
– Значит, заканчиваем? – Сейчас я слышал в собственном голосе неподдельное облегчение.
– Да, вот только как выбраться отсюда? Дядя твой раньше за нами приехать сможет?
– Не знаю… Сможет, думаю, – вот только как дать ему знать?
– Телефон у него есть?
– Да, конечно.
– Ну, мы тебя пошлем в Глушицы, ты оттуда и позвонишь. Далековато, правда, но за день дойдешь. Спозаранку выйдешь и дойдешь…
– Завтра?
– Завтра. Завтра, так что ты соберись… – Камилл неопределенно повел рукой, мол, бери что хочешь. Всю эту деревню бери с собой.
– Или послезавтра. – Сергей поворошил пепел костра длинной веткой. – А завтра ударим по могилкам. Сколько у нас помечено? Золотишко оставлять грех.
– Хорошо, послезавтра, – согласился Камилл.
Мы разожгли костер, поставили чайник.
– Есть хочу, будто век голодал. – Валька непритворно облизнулся.
– Я пока немного погуляю. – С лопатой в руке я вернулся к могиле. Кстати, очень кстати – домой. Дальнейшее пребывание здесь теряло смысл, и все это поняли. Отлично.
Никакой надобности засыпать могилу не было. Менее всего стоило спускаться, зачем?
Но я спрыгнул. Хотелось убедиться, что я полный, круглый дурак.
Землю я не выкидывал, просто отбрасывал в сторону. Рыхлая, она осыпалась с тихим шорохом, я спешил, досадуя на себя, вот-вот сумерки сгустятся, ну что стоило не спать, а днем заняться, раз уж без того не могу.
Гроб показался скоро. Совсем немного времени понадобилось для того, чтобы понять – в нем ничего нет.
Ничего и никого.
Разве это важно, вопрошал я себя. Нет, и нет. В другое место перетащили, перезахоронили. Кто? Да бабка, например. Или ребята. Почему? Стало быть, есть резоны. Мне почему не сказали? А мне вообще мало что говорят, я тут сбоку припека.
Например, сокровища все же были. Есть. Зачем делиться со мной?
Чем больше я думал, тем больше мне нравилась моя догадка. Она объясняла все. Или почти все. Поведение ребят, потеря интереса к работе, желание отослать меня подальше.
Да не нужны мне ваши пуды.
Или нужны?
Очень не люблю, когда другие держат меня за дурака. Деньги нужны мне не меньше других.
Я выбрался, отряхнулся, очистил заступ и в надвигающихся сумерках пошел назад, в лагерь.
В Глушицы пешочком, ждите!
Ужин был в разгаре. Желая вознаградить себя за дни поста, открыли шпроты, голубцы, маслины; наварили супу, Лукулл ужинает у Макдональда. Мне сунули новую тарелку, ложку, вилку, подвинулись, освобождая место у костра.
Очень приятно. Как в прежние, первые дни. Мы шутили и смеялись, разве что песен не пели. А хотелось. Легко и славно на душе. Стыдно своих подозрений.
Потом я, изводя положенные страницы, все улыбался и улыбался, радуясь невесть чему. А просто хорошо. И скоро домой, и вечер теплый, и люди хорошие. Последнему я радовался более всего, безотчетно полагая, что тем самым делаю людей еще лучше, располагаю к себе, такому милому, замечательному Петеньке.
Не одеяло, а спасательный круг. Нет, соломинка, которую лишь в отчаянном положении принимаешь за спасательный круг. Это я о дневнике.
Пишу, чтобы успокоиться. Убить время. И потому еще, что не верю действительности, надеюсь, что это шутка дурного толка, грубый розыгрыш, фарс.
Хорош фарс.
Ублаготворенный, довольный донельзя, лег я вчера спать. Еще бы не спать, когда так дружелюбно, ласково вокруг. Перед тем как привык уже, записал все свои мыслишки в дневник. Пимен – летописец на практике.
Заснул легко и скоро, что в последнее время редкость для меня. И во сне между видениями понял: радовался всему я один, смеялся и шутил тоже я, даже ел. Остальные дружно улыбались моим шуткам, кивали, поддакивали, тянулись к еде, брали куски и жевали их, но нехотя, неискренне, без охоты. Делая вид.
Потом пришел черед кошмаров. Бывают у меня такие сны – многосерийные. Во сне или сразу по пробуждении помнишь отчетливо всю предысторию, логическую связь, почти (даже без «почти», наверное) вторую жизнь, переживаемую во снах, но днем память исчезает, подсовывая какую-то чушь, ересь, нескладуху. Те сны, в которых не поймешь, что истинно, сон или явь, и где та явь?
Затем я проснулся, не зная еще, проснулся или то тоже сон. Отчетливо помню, обратил внимание на тишину, густую и черную, в которой, казалось, увязли обыкновенные звуки. Лежал, прислушиваясь, не повторится ли подземный стук, интриговал он меня, потом – просто не мог опять уснуть, пока не понял, что не слышу дыхания ребят, храпа, движения. Встрепенулся, попытался сесть, а не смог. Руки, множество рук придавили меня к лежаку, не давая пошевелиться. Опять сплю, подумалось, и то придало сил. Во сне я и пугаюсь больше, но и действую храбрее. Я зашарил вокруг, надеясь, что подвернется под руку пистолет или нож, как то бывает во сне, но наткнулся лишь на тетрадь, эту самую тетрадь с дневником. Свернув ее трубкой, я начал колотить ею вокруг, но никто не ответил ни словом, ни движением. Извернувшись, я вырвался из удерживающих меня рук, вырвался на удивление легко и выскочил из палатки, безошибочно угадав невидимый в темноте выход.
Отбежав самую малость, я остановился у догоравшего костра, не понимая происходящего. Света, скудного света костра и поднимавшейся луны, хватило. Чтобы рассмотреть. Как из палатки выходят неспешно Камилл, Андрюша, Валька, последним Сергей.
– Чего это вы? – спросил я по глупости.
Никто не ответил.
Они неторопливо стали полукругом и пошли на меня, без улыбок, без шуток, которых я ждал, чтобы обругать их и рассмеяться самому.
– Эй, вы чего, – опять повторил я, не понимая, не желая понять – чего.
В руке по-прежнему оставалась тетрадь. Я хотел бросить ее в приближающегося Камилла, но уж больно это было бы нелепо. Поэтому я просто стоял и ждал. Лишь в последний момент я понял, что происходит что-то неладное, нехорошее, – когда увидел бесстрастное лицо-маску, лицо моих кошмаров.
Я отступил на несколько шагов, боясь споткнуться. Еще больше я боялся показаться смешным. Но последний страх исчез, когда я увидел глаза Камилла, глаза, горящие красным огнем. И точно так же горели глаза остальных.
Тут я побежал. Не разбирая дороги, не зная толком, куда бегу, не зная – от кого. Знал одно – это не были те ребята, с которыми я приехал сюда.
Они не торопились, не спешили, напротив, они словно и не хотели меня ловить. Действительно, ведь я был у них в руках, сонный и беспомощный, однако вырвался. Или, скорее, они дали мне вырваться. Хотят напугать до полного беспамятства? Что ж, им это явно удается.
Они стали переговариваться, перекликаться между собой, и от этих звуков я побежал еще быстрее, так быстро, как только мог. Ночью вообще бегается особенно, легко и неутомимо. Думаю, я быстро бы пробежал те километры, что отделяли меня от Глушиц. Преследователи поотстали, впереди залитая луной равнина, но я остановился. Не знаю почему, но именно сейчас меня охватил страх, по сравнению с которым все предыдущие страхи казались несущественным, ничем.
Равнина была пустой, тихой и спокойной. Но я не мог заставить себя идти по угадываемой дороге, той дороге, по которой две с лишком недели назад приехал сюда.
Голоса, нет, звуки позади становились громче, слышнее. Я заметался по сторонам, не зная, что делать. Пересек речушку, вода не отрезвила меня, но погасила надежды на то, что я сплю, потом побежал к деревне.
Я знал, что она безлюдна, что там никого нет, не у старухи же искать убежища, но иного места для меня просто не было.
Избу я выбрал наугад. Забрался на чердак лихо, босые ноги сами вознесли. Пахло мышами и птичьим пометом, но слабо, неясно. Да откуда мышам и взяться, что им жрать здесь?
Кое-как я устроился.
До самого рассвета слушал, нет ли кого рядом, не подкрадываются ли, хотя было ясно – раз сразу не заметили, то не найдут. Во всяком случае, запросто.
Утреннее солнце меня поуспокоило, и я задремал. Спал вполглаза, но ничего страшного не происходило. Потом сел за дневник и вот пишу, пишу…
Отсюда никого и ничего не видно. Прошедшая ночь с каждым часом все более и более становится наваждением, марой, сном. Место для пробуждения только больно уж неподходящее.
Сейчас я должен признать, что растерялся и не знаю, что делать. Идти в Глушицы? Ночью это казалось единственно верным решением. Но сейчас… Без денег, полуодет… И куда, в университет идти жаловаться или в милицию? Я даже не знаю, милиция в стране или полиция. Возможно, стоит пойти и разобраться с ребятами. А что? Может, они вчера обкурились, а сейчас очухались? И скажут потом, в случае чего, что дурдом по мне рыдает, слезы в три реки льет.