Василий Щепетнёв – Марс, 1939 (страница 154)

– Завтра с утра зайдите на повторный анализ, этот ваш заплыв даром не пройдет.

Николай выбрался из бассейна, и тотчас же к лестнице подбежал дед-попрыгунчик, спустился на ступеньку и постоял, привыкая к воде.

– Шикарно, Виктор, шикарно. Масса удовольствия. Или ты принципиально пренебрегаешь бассейнами, большому кораблю – большое море? – Следы Николая, цепочка четких отпечатков, выдавали легкое плоскостопие. Негоден в мирное время, ограниченно годен в военное – по приказам времен Русско-японской войны.

– Не тянет. Наверное, я тогда переборщил. Дорвался до воды, рванул по старой привычке, я раньше километров по десять мог проплыть без напряжения, а нет, скис, еле на берег выбрался.

– Устал?

– Скорее, опротивело. Слишком много моря. Значит, плохо у меня с анализами. – Петров повернулся к врачу.

– Особенно паниковать повода нет, но кое-что нужно уточнить, – успокоил тот. – Побольше гуляйте, двигайтесь. Лучший доктор для вас – аппетит. Кушайте, кушайте, я назначу добавочное блюдо.

– Добавочное! – рассмеялся Николай. – Словно на выставку откармливают. Еще и поят.

– Пиво и вино вымывают радиоактивные атомы.

– И-йя! – завизжал попрыгунчик и рухнул в воду.

– Понимает толк в веселье. – Николай сел на скамейку, раскинул руки. – Прогреюсь, пока солнце светит.

Забухали удары – вслед за стариком в бассейн ринулись и остальные.

– В мои годы веселиться опасно, трудно остановиться бывает. Стану годить. – Петров прошел мимо врача.

– Предписываю первый маршрут, в медленном темпе, и думайте о приятном, – тот достал новую «лапку».

О приятном – хорошо. По маршруту номер один. К посту номер один. Членский билет номер один был вручен в торжественной обстановке. Внутри шкафа, что ли?

Ветер дул навстречу накрененным соснам. Нет, как выросли, так и жить будут, скрюченные в одну, указанную с детства сторону, меняйся потом ветер, не меняйся…

Маршрут один – триста метров, маршрут один – пятьсот метров. Тысяча.

На пляже появляться не стоит. Аквафобия в подсознательной форме.

Он свернул в дюны. Травка, кустарник. Корешки крепкие, не сдует. Специально, наверное, сажали.

– Аа-а, аа-а, – уныло тянул кто-то неподалеку, баюкая постылое дитя. Эолова арфа. Ветер материковый, пыльный.

Петров поднялся повыше.

– Аа-а, аа-а.

Какая арфа, ветру другие заботы – волны воевать.

– Виктор, ты? – Михась приподнялся. – А я вот задремал. Когда лежишь, тепло, даже жарко. Понизу ветра нет, а солнце печет прилично. Попробуй, убедишься.

– Нет желания. И загар вреден, пишут.

– Южный вреден, а балтийский в самый раз, мне доктор прописал. Правда, я пожадничал. – Михась осмотрелся. – Облезать буду, сгорел. На Балтике – и сгорел!

– Будешь, – подтвердил Петров. – Тебе в погребе загорать нужно. Самый полезный загар – подземельный.

Михась отряхивался от песка, натягивал футболку на малиновый торс, шипя от боли.

– У тебя крема от солнечных ожогов нет, случайно?

– У доктора проси. Или в столовой сливочного масла возьми.

– Дураком неудобно выставляться. Предупреждали – четверть часика, а я уснул, разморило. Ты куда?

– Гуляю.

– Тогда за обедом увидимся. – Михась передернул лопатками. – Печет, зараза. – И начал спускаться с дюны, цепляя носками кроссовок сплетения тонких корешков.

Ноги загребущие, глаза… Ну кто судит о человеке по глазам? Доктора анализам доверяют, а глаза к делу не пришьешь. Крапинки на семи часах радужки есть признак вероятный, а не достоверный. Да и не в Михасе дело, Михась – ягненок, приманивающий тигра. Но иногда лучшая приманка – сам охотник.

Приманка готова, и какая приманка! Никому не устоять!

Старичок осмотрел заднюю, непарадную стену столовой, усмехнулся. Подкормочка, в ней вся суть. Голод есть царь. За эти годы он тут не то что тропочки изучил, а каждую кочку, каждую норку. Сродни рыбалке, но увлекательнее, увлекательнее! И людям польза, с намеком.

Старик хихикнул. Дурачье скучает вечерами, водку пьет, а у него – нет, не развлечение. Служба. Правильно, служба!

– Взяла Верка, не побрезговала. – Повариха положила на стол пустую сумку. – Старшая разрешила мясца дать, сахар, консервы по малой цене, все легче первые дни будет. Поначалу отнекивалась, не надо, мол, вашего, а взяла.

– Обиделась? – Толстая женщина в белом, без пятен, халате, перетирала посуду вафельным полотенцем. – Видно, надеялась пожить подольше, подкормиться, а теперь снова-здорово, ищи работу. И ведь по-хорошему с ней пробовали, простили на первый раз, а она опять. Привыкла кое-как, не переучишь.

– А я думаю, нарочно она. Не по ней строгая жизнь. Лучше, говорит, на поляков да литовцев батрачить буду, чем тут останусь.

– И дура. Поляки за так ее кормить будут, что ли? Хлеб нынче тяжкий, а тут и еда, и крыша, рай просто. Ты сумку-то убери.

– Уберу-уберу, – поспешно ответила повариха. – Видишь, чисто.

Белесая пленка сузилась клинышком, истончаясь, и наконец оборвалась.

Михась бросил лоскут в унитаз, примерился, колупнул плоский пузырь на плече и потянул отслаивающуюся кожицу дальше вниз по руке.

– Словно картошку в мундирах чищу, – сказал он отражению в зеркале. Под сгоревшей кожей проглядывала новая, не розовая, как бывало раньше, а бледная, даже и желтушная. Верно, от местного солнца. Совершенно не больно, ничуть. И как быстро облез, за полдня всего.

Он встал к зеркалу спиной, вывернул шею, пытаясь разглядеть лопатки. Не достать, скорее руку вывихнешь. Ничего, само сползет.

Продавец выключил калькулятор. Мало отдыхающих, не едут. Чем за ссуду платить? Пограничная зона, пограничная зона… чтоб ей! Изворачиваться нужно. Выездную торговлишку организовать, в тот же санаторий? Не пускают. И почему не пускают, он же долю предлагал, не много, конечно, но все деньги. Не берут. Странные какие-то. Больные, если деньги не нужны, – неизлечимо.

Он захлопнул бухгалтерскую книгу. Последний сезон, не выгорит – хоть закрывайся.

Не раскрывая глаз, Михась провел рукой по лицу. Паутина, легкая невесомая паутина опустилась откуда-то сверху и теперь докучала, щекоча. Не снимается, дрянь!

– Баю-баюшки-баю, не ложимся на краю… – выводил женский голос за стеной.

Кому баюшки, а тут разбудили, так усни попробуй. Откуда принесло певунью, да еще и с ребенком?

– Придет серенький волчок… – пел печальный голос.

Михась моргнул несколько раз, проглотил комок. А за стеной опять:

– Баю-баюшки-баю…

Стукнуть в стенку? И никакого ребенка не слышно.

Он потянул шнурок. Торшер засветил ярко, до боли в глазах, и тотчас же голос смолк, только эхом в голове отозвалось:

– Придет серенький волчок….

Выступившие слезы окружили лампу чудным ореолом. С перекалом горит, скоро шпок! – и нет лампочки.

На потолке чисто, ни тенет, ни пауков. Примерещилось со сна. Простыня – в серой сухой чешуе, вот облез так облез! Белье тут через день меняют… Спать, спать.

Выключенная лампа тлела с полминуты розовым, вишневым, а потом и вообще запредельно-тусклым светом.

Похолодало. Одеяло не греет, отопление не работает. Лето.

Михась накрылся с головой, попытался свернуться калачиком, колени к подбородку.

Студено, студено, студено…

Петров проснулся за миг до намеченного времени, торопливо, на первом писке, отключил будильничек.

Пора вставать. Имеет человек право на ранний подъем? Одних волнений сколько – анализы сдавать, а что в них, в анализах, будет?