Василий Щепетнёв – Марс, 1939 (страница 137)

Он раздраженно почесал живот, прислушиваясь. Сосет нутро. Поесть? Прибереженное яблоко не манило. Он суетливо вскочил, начал слоняться вдоль клетки, движением пытаясь избыть подступившую тоску. Гроза? Шимпанзе поднял голову. Близорукие слезящиеся глаза не увидели ни облачка. Да и мартышки раньше его учуяли бы, а вон как резвятся.

Он зашагал быстрее, разворачиваясь у стен на опущенных руках, хватало бы места – побежал.

В толпе захныкал ребенок, сначала вяло, капризно, а потом разлился безудержно, будто месячный, а не годовалый.

– Смотри, смотри, Рома, какая потешная обезьянка. – Мать подняла на руках, пытаясь успокоить, но тот сучил ногами, выгибался дугой. Плач подхватил другой, третий. Дети постарше продолжали хихикать, но троица малышей, заводя один другого, покрыли криком всю площадку. Родители, смирясь, понесли их к выходу. Хотелось как лучше – показать зверюшек, позабавить, но малы слишком.

Крик последнего младенца смолк вдалеке. Старый Чампа сел, вцепился руками в прутья клетки и, устав крепиться, завыл – по-стариковски глухо, скорбно, отчаянно.

Он шел к вагончику, рядом, гремя инструментами, семенил плотник; мир постепенно обретал привычные краски. Очевидно, задел какую-то линию, тряхнуло током, но сработал предохранитель, и кабель отключился. А мог бы и не отключиться.

Он рывком открыл дверь вагончика, бросил плотнику:

– Жди снаружи.

Тракторист мирно спал, сивушная вонь висела над ним маленьким облачком.

– Почиваешь? – ласково спросил директор и резко, без замаха – по мордасам, по мордасам. – Молоко пей, первач не по тебе, скотина. – И еще, внахлест, сильнее и сильнее.

– Ты чего? Ты чего? – Вскинутые руки прикрыли лицо. – Я кого трогал?

– Тронь!

Тракторист стоял, пошатываясь.

– Иди к своей железяке и катись на ней прочь. Усек или повторить?

Тракторист решал – лезть в драку, завалиться спать или выполнить приказание.

– Ну! – шагнул ближе директор.

– Иду.

Удаляясь от вагончика, тракторист смелел, расправлял плечи. Мы б вам дали, кабы нас догнали…

Ли постоял, брезгливо кривя рот, затем подошел к окну, опустил раму. Запах зверинца осторожно заползал в тесную каморку – сначала соломенная прель, затем свежий навоз и наконец едкий дух хищников. Запах раскрывался, раскидывался невидимым фейерверком, беззвучным дивертисментом наступившего полудня.

– Кликни электрика и Бориса, – высунув голову в окно, распорядился Ли.

Зажимы-крокодильчики сновали по распущенному концу кабеля, привередливо пробуя на кус жилку за жилкой.

– Пес его знает. – Витек пощелкал переключателем авометра. – Аппаратура нужна, осциллограф.

– Наверное, высоковольтный кабель. – Борис ковырял лопатой, выкапывая новый отрезок.

– Не думаю. Сомнительно – насчет высоковольтного. Тут дюжины проводов, у каждого сечение миллиметров двадцать по площади, а изоляция между проводками – пшик. Скорее, связь.

– Почему же никто не трясет нас, не заявляется?

– Заявятся. Потому Сансаныч и спешит разведать. Удумал он здорово, если кабель ничей или хозяева припозднятся, неплохую деньгу наварить можно. Медь и свинец в цене, товар валютный.

Борис счистил каучук. На свинцовой рубашке выдавлено отчетливо – треугольник с латинской буквой «F» внутри, а рядом – «1927 г.».

– Я ж говорю, сейчас таких не делают. – Витек вернулся к авометру. Стрелка едва дрожала у самого нуля. – Блуждающие токи, меньше микроампера, пустяк.

– Думаешь, много его, кабеля?

– От Москвы до самых до окраин. Старая линия, довоенная, может, давно забытая. Копай, а мне пора, другую службу делать. Лиха, директорша, на телефон жалуется. Жужжит, говорит. Я не слышу, главмех не слышит, а у нее жужжит. Пчелка в голову залетела. Но хлебушек отрабатывать надо, пройдусь вдоль линии, вдруг что-где-когда и найду. – Витек сложил прибор.

Борис упрямо вкапывался в землю. Валюта позарез нужна. Вот она, рядом, в земле, рыть надо глубже – на штык. На два. На три.

Час спустя он выбрался из шурфа. Кабель, изогнувшись петлей, уходил вниз почти отвесно. Лопатой не взять, техника потребна. Директор позаботится, если захочет.

Есть время в город смотаться, в библиотеку. Обещал. И все-таки кого и с кем он связывал, кабель из центра Земли?

Зооцирковское мороженое, мягкое и подтаявшее, норовило сбежать из стаканчика и, как не спеши, белый ручей пробежал по ладони на предплечье обрываясь водопадом. Мороженопадом.

– Сладкое. – Языком пройдя по следу, Ванек сократил убыток.

Попугай за сеткой закричал, зачастил неразборчиво. Завидует. Фигушки ему.

– Облизнись. – Отец загрустил. Домой пора, пожалуй.

– Моментальная фотография! Ваш ребенок – на корабле пустыни Синдбаде-мореходе! Зачем ждать, если есть моментальная фотография! – выкрикивал фотограф у площадки с верблюдом.

– Почему моментальная? – На руке не осталось ни капли мороженого.

– Щелк, и сразу готово, – отвернулся отец от стенда с красивыми цветными карточками.

– Давай щелкнемся. Маме покажем.

– В другой раз.

– В другой? А когда?

– Когда-нибудь. Завод снова откроют, зарплату дадут, и щелкнемся. – Отец запустил руки в карманы, сгорбился. Все, теперь до ночи вздыхать будет.

Они двинулись к выходу, прощаясь у каждой клетки.

– Видишь, Ванек, какой грустный мишка? Прямо плачет.

Медведь и в самом деле моляще смотрел на них, стоя у решетки на задних лапах.

– Есть хочет?

– Еда – не все даже для зверя, Ванек. Я его понимаю. – Он стер слезу и потом, когда они ехали назад, все всхлипывал, мял сыну руку и молчал. Ничего, мамка супу принесет, бла-го-тво-ри-тель-но-го, поедим, повеселеет.

– Приехали, папа, нам пересаживаться.

Отец раскис, не хотел вставать с изрезанного клеенчатого сиденья, трамвай завернул на кольцо, в отстой, а Ванек тянул и тянул отца за руку, упираясь ногами в пол, зная, что никто не придет, не поможет, отец не подавался и только повторял и повторял:

– А я, Ванек, ведь там остался. В клетке.

Телекамера смотрела глазом вокзального слепого: видит, не видит – поди проверь.

Главмех Некрасов нажал кнопку звонка. «Легалон», малое предприятие с большими толстыми дверьми. Особнячок неплохой, но обшарпанный. На косметику не тратятся, зато решетки на окнах приличные.

Он позвонил еще раз.

– Кого надо? – Жестяной дребезжащий голос неласков, не люб.

– По делу. Из зооцирка, – ответил Некрасов в переговорник и провел по бедрам влажными ладонями. Дождичку бы прохладного, дождичку!

Дверь действительно оказалась толстой, массивной, за ней и вторая решетчатая.

Кучеряво.

– К кому? – Хмурый парень на пороге, чавкая жвачкой, осмотрел Некрасова. Тугие джинсы, майка. Налегке.

– Начальник ваш нужен.

– А ты ему?

– Я договаривался, звонил.

– Жди. – Дверь прикрылась.

Главмех прошелся по двору. Соток шесть. Гараж на три бокса, пара вдребезги разбитых клумб. Забор неплохой, каменный, высокий.