Василий Щепетнёв – Дело о пражской соломинке (страница 2)

— А теперь, считаете, наш черед пришёл?

— Или мы к нему пришли, — ответил Арехин.

— Приползли, — уточнил Аверченко. — Единицы. Те, кому повезло.

— Помнится, вы писали об экспедиции сатириконцев в Европу.

— Писал.

— В первый раз комедия, во второй — драма, если даже не трагедия.

— Что ж поделать, — развёл руками Аверченко. — Не ведал, что творил.

— А я тогда, тоже вот случай, Ленина с компанией за сатириконцев принял. В частности Ленина — за вас. В Швейцарии было дело.

— Неужели похожи? Первый раз слышу.

— Похожи.

— Вам виднее. Вы, говорят, на большевиков работали? В ЧеКа чаи с Дзержинским распивали?

— С кем я и что я только не распивал, — вздохнул Арехин.

— Теперь жалеете?

— Если и жалею, то лишь о недопитом и недоеденном.

— И с Лениным, говорят, пряники кушали?

— Зачем пряники? Обыкновенный чай с обыкновенными бутербродами. С балычком, икрой чёрной, икрой красной, копчёной колбаской, вологодским маслом, а больше — с шустовским коньяком. Напополам. А то и без чая, хлопнем по стакану коньяку — и в подвалы, пытать и расстреливать христианских младенцев. Вот вы писатель, мастер слова, можете мне объяснить, почему стакан коньяку, а не коньяка? Ведь это же неправильно, здесь падежное окончание «а», а никакое не «у».

— Не знаю, — признался Аверченко. — Но насчет икры — вы шутите, или говорите правду?

— А какая разница? Каждый поверит в то, во что захочет поверить. Кстати, мы и вашу книжку с Владимиром Ильичом за чаем обсуждали, «Двенадцать ножей в спину революции».

— Скажите лучше, ругали. Пытали и расстреливали.

— Отнюдь нет, напротив. Ленин очень хвалил. Даже собирался издать большим тиражом.

— Что же не издал? Мне бы гонорар очень пригодился.

— Не знаю. Верно, отговорили другие писатели. Вокруг Ленина ваш брат писатель так и вьётся. Издай меня, говорит, я революцию сердцем принял. Из-за границы даже приезжают.

— Кто ж это?

— Например, Уэллс. Мы как-то вчетвером чай пили — английский писатель, российский вождь, швейцарская журналистка и я.

— Уэллс… Кстати, вы заметили: союзнички-то нас того… не очень. Даже совсем не очень. Разве что французы жалеют, да и то в четверть силы, не больше. А вот англичане — ни-ни. Не любы мы англичанам. Зато враги ничего, враги оказались вовсе не такими чудовищами, как о них рассказывали англичане. Смотрите, где наши улиточки устраиваются: в Стамбуле, Берлине, Вене, Праге, а ведь в войну эти города проклинали, молились о ниспослании на них серы кипящей и молний гремящих. А заклятые английские друзья даже царскую семью к себе не пустили. Не странно ли?

— Царицу-мать пустили.

— Ну, значит, обдерут они её, как липку, помяните мое слово.

Они помолчали. Спустя пять минут Аверченко не выдержал:

— Насчет «Ножей» вы правду говорите?

— Я всегда правду говорю. Понравилась, понравилась. У Ленина только одно замечание было.

— Какое?

— К названию. Лучше меньше, сказал он, да лучше. Если уж нож в спину, то один, но смертельный. А дюжина — перебор.

— Не нашлось у меня такого ножа, — опять вздохнул Аверченко, и Арехин явно услышал запах бехеровки. — До чего же горькая здесь водица! А само место ничего. Кисловодск наш напоминает. Только Эльбрус не виден нет. А с Эльбрусом, что ни говори, лучше. Поднимешься, бывало, поутру к Красному Солнышку в хорошей компании, и смотришь, как он розовеет вдали, а вместо микстурной бехеровки пьешь натуральную кизлярку, а за валуном прячется абрек, что придаёт жизни особенный вкус. То ли ряженый абрек, ну, а как настоящий?

Они опять помолчали. Поток пешеходов тем временем стал полноводнее и шумнее. Это, видно, и помогло Аверченко решиться.

— Я, собственно, не ради праздных разговоров сел, — начал он, явно волнуясь. — И то, что вы работали в ЧеКа меня волнует, но не слишком.

Арехин молчал, не торопясь подавать реплику.

— У меня к вам дело. Даже не у меня, а так… у одного человека. А меня просто попросили свести того человека с вами. Да и дело, честно говоря, странное донельзя — применительно ко времени, конечно. Но и любопытное.

— Вы уж давайте прямо, что вам от меня надобно.

— Здесь много наших, в Праге. И вот загорелось Хисталевскому снять фильму. Ради славы и денег. Чтобы народ валом валил по всей Европе. Сценарий написал Алексей Толстой. Вместе с местным писателем, Чапеком. Неплохой писатель, — Аверченко на секунду задумался, оценивая. — Да, бесспорно, неплохой. И главное в замысле — пригласить на роли знаменитых людей России и Чехословакии.

— А я-то здесь с какого бока?

— Хисталевский и вам хочет предложить роль. Одну из заглавных. Вот, — и Аверченко промокнул вспотевший лоб платком.

— Вы, должно быть, шутите.

— Какие уж шутки. Там и у меня будет ролька, но махонькая, «кушать подано». А у вас, можно сказать, центральная. И, одновременно, простая.

— Совсем простая?

— Фильма будет историческая. О таинственной смерти принца Рудольфа и баронессы Марии фон Вечера, случившейся зимой восемьдесят девятого года в Майерлинге. Будет показана придворная жизнь, интриги, злодейства. И то там, то сям будет мелькать шахматный автомат. Знаете, в восемнадцатом веке какой-то австриец или чех, не помню уже, изобрел шахматный автомат.

— Что-то подобное слышал.

— Вот-вот. Восковой манекен в виде турка, на пружинках и шестерёнках. Играл в шахматы, как божество. Всегда побеждал. Его-то, турка, и хочет предложить вам Хисталевский.

— То есть я должен изображать механическую куклу?

— Именно. Согласитесь, занятно. Недостаток актёрского опыта здесь станет, напротив, достоинством: кукла ведь не должна быть естественной в выражении чувств. Вы будете играть с историческими персонажами — императорами. Австрийским, немецким и нашим. Александром Вторым, или Третьим… Нет, кажется, Вторым — он, кстати, любил бывать на здешних водах. То есть в истории это был Третий, а в фильме будет как бы Второй.

— Не думаю, что подобное предложение мне интересно.

— Так ведь главного-то я не сказал. И не должен был говорить, ну да ладно: по сценарию этот шахматный автомат не совсем автомат. С чертовщиною он. И именно турок и убивает принца Рудольфа и графиню Марию фон Вечера, обставляя дело так, будто это кронпринц застрелил любовницу и застрелился сам. А потом, как ни в чём не бывало, садится за шахматный стол и разыгрывает сам с собою партию, которую он якобы выиграл у принца Рудольфа.

— Действительно, любопытно, — вынужден был согласиться Арехин.

— Я знал, что вам понравится.

— Но это не значит, что я буду в том участвовать.

— Помилуйте, почему нет? Во-первых, реклама. Во-вторых, по контракту — всё, как у людей! — артисты будут иметь долю от сборов. То есть деньги. Не думаю, что очень большие, на всю жизнь не хватит, но нам любой грош в радость. И во время съёмок будут получать прожиточные. Для вас, возможно, мелочь, а многим подспорье. Да вот хоть и мне. В-третьих, увы, съёмка не займет много времени: придётся уложиться в десять дней.

— Придётся?

— Хисталевский говорит, что ему бы месяц нужен, а лучше три, да обстоятельства не позволяют. К счастью, декорации и костюмы берутся из прежних постановок, да и аппаратуру он получает на самых льготных условиях.

— Заманчиво, но я всё-таки воздержусь.

— Вашим партнером, играющим роль конструктора и, одновременно, импресарио шахматного автомата, будет сам Шаляпин! — выложил главный козырь Аверченко. — По сценарию он живёт триста лет, потому что знает секрет долголетия, открытый средневековыми алхимиками. И с этим автоматом он успел побывать при дворце нашей Екатерины, английской Елизаветы, испанского короля Карла… Чапек целое исследование провёл, нашёл с полдюжины алхимиков, арендовали для съёмки настоящую алхимическую лабораторию, оказывается, сохранились и такие. Потому фильма должна получиться на загляденье. Буквально.

— Где же будут проводиться съёмки?

— Большей частью в павильоне, в Праге.

— А Майерлинг?

— Кино — штука такая, в павильоне и Ниагару недолго соорудить, если понадобиться, и Зимний Дворец, и даже башню Эйфеля.

— Но нам они не понадобятся, надеюсь?

— Кто его знает. Сценарий постоянно дописывается. Упыри, вурдалаки, пришельцы с Марса и прочие заманчивые для публики действующие лица.