Василий Попков – Возвращение к себе (страница 7)

— Но она не сказала, — тихо произнес он. В голосе не было вопроса.

— Она не сказала. Она сказала другое. Она сказала, что ты пришел, что вы были вместе, что все прошло по плану. И я… я умерла. Во второй раз. Я поняла, что наделала. Что я своими руками уничтожила единственное, что у меня было. Что я заплатила за то, чтобы ты меня предал. Что я хуже любой самой последней стервы, потому что я не просто подозревала — я спровоцировала. Я создала ситуацию, в которой ты должен был либо спасти нас, либо убить. И ты убил.

Он сидел, оглушенный. В голове не укладывалось. Эта женщина, которую он любил больше жизни, которую считал жертвой своего предательства, — она оказалась режиссером этого кошмара. Она дергала за ниточки, она платила деньги, она хотела проверить его, как подопытного кролика.

Гнев поднялся в нем, горячий, ослепляющий. Как она посмела? Как она посмела играть с ним, с их чувствами, с их жизнью? Она что, считала его игрушкой? Марионеткой? Он хотел закричать, замахнуться, разбить что-нибудь, выплеснуть эту ярость, которая жгла изнутри.

Но вдруг, сквозь гнев, пробилась другая мысль. Холодная, отрезвляющая. А разве он сам не играл в ту же игру? Разве он не пошел на измену, движимый той же безумной логикой «справедливости»? Разве он не хотел наказать ее за недоверие, доказать свою правоту самым страшным способом? Разве его мотивы были чище?

Они оба оказались в одной лодке. Лодке, которую сами же и потопили. Он — своей слабостью, она — своим безумием. Он — желанием доказать, что невиновен, самым нелепым способом. Она — желанием проверить его верность, самым чудовищным способом. Они заслуживали друг друга. Два сапога пара. Два безумца, которые не смогли справиться с собственными демонами и впустили их в свою любовь.

— Ты понимаешь, что мы наделали? — тихо спросил он. Гнев ушел так же внезапно, как и появился. Осталась только пустота и странное, почти болезненное облегчение. — Мы убили все сами. Ты — своим недоверием и этой чудовищной проверкой. Я — своей слабостью и желанием отомстить. Мы оба. Не ты и не я по отдельности. Мы вместе.

Она подняла на него глаза, и в них впервые за весь разговор блеснули слезы.

— Я знаю, — прошептала она. — Я все знаю. Поэтому я тебе и рассказала. Не для того, чтобы оправдаться. Не для того, чтобы переложить вину. А для того, чтобы ты знал правду. Всю правду. Чтобы между нами больше не было никаких стен, никаких тайн, никаких недомолвок. Чтобы ты видел меня такой, какая я есть — чудовище, которое способно на такое. И чтобы я видела тебя таким, какой ты есть — человек, который сломался под тяжестью моего безумия.

Он молчал. Смотрел на нее, на эту женщину, которую любил, ненавидел, жалел и проклинал одновременно. И вдруг, в какой-то момент, сквозь боль и пустоту, пробилось что-то новое. Какая-то странная, невозможная нежность. Нежность к ней, к себе, к их общей катастрофе.

— Знаешь, — сказал он медленно, — я ведь тоже хотел справедливости. Той ночью. Я пошел на измену не потому, что хотел другую, не потому, что разлюбил тебя. Я пошел потому, что устал быть невиновным, которого наказывают. Я хотел, чтобы у тебя наконец было то, что ты ищешь. Чтобы твои подозрения оправдались. Чтобы ты перестала мучить меня своей правотой, своей болью, своим недоверием. Я хотел, чтобы справедливость восторжествовала — пусть в таком извращенном смысле.

Она смотрела на него, и слезы текли по щекам, не останавливаясь.

— Мы оба идиоты, — прошептала она. — Мы оба разрушили то, что было дороже всего. Мы оба заслужили друг друга.

— Да, — кивнул он. — Мы заслужили.

И вдруг, не сговариваясь, они оба рассмеялись. Странным, истерическим смехом людей, которые заглянули в бездну и увидели там собственное отражение. Смехом, в котором не было веселья, но было освобождение. Освобождение от лжи, от недомолвок, от игр в невиновность и жертву. Они наконец стояли друг перед другом голые — без масок, без оправданий, без иллюзий.

Он встал из-за стола, подошел к ней, опустился на колени. Взял ее руки в свои, холодные, дрожащие.

— Я не знаю, что нам делать, — сказал он. — Я не знаю, можно ли склеить то, что разбито вдребезги. Я не знаю, есть ли у нас будущее. Но я знаю одно: я люблю тебя. Люблю несмотря ни на что. Люблю такой, какая ты есть — с твоим безумием, с твоими страхами, с твоей чудовищной проверкой. И если ты сможешь простить меня за мою слабость, за мой идиотский поиск справедливости, за ту ночь… я готов попробовать. Попробовать построить что-то новое. Не на руинах старого, а на абсолютно пустом месте. Где не будет тайн. Где не будет проверок. Где мы будем просто двумя людьми, которые знают друг о друге самое страшное и все равно хотят быть вместе.

Она смотрела на него, и слезы все текли, но в глазах загорелся какой-то новый свет. Свет надежды, пробивающийся сквозь тьму.

— Я тоже люблю тебя, — прошептала она. — Я люблю тебя так сильно, что сошла с ума. Я люблю тебя так сильно, что решилась на эту безумную проверку. Я люблю тебя так сильно, что готова была потерять, лишь бы перестать мучиться неизвестностью. И теперь, когда я потеряла, когда я все разрушила, когда ты знаешь, на что я способна… я все равно люблю. И если ты сможешь простить меня за мой поступок… я тоже попробую. Попробую поверить. Попробую начать сначала. Попробую стать той, кто не будет бояться, не будет проверять, не будет сходить с ума.

Он поднялся с колен, сел рядом, обнял ее. Она прижалась к нему, и они замерли, чувствуя, как сквозь боль, сквозь руины, сквозь все, что они натворили, пробивается что-то живое. Что-то, что было сильнее их ошибок, сильнее их безумия, сильнее всего.

Они просидели так до вечера. Говорили, молчали, плакали, смеялись. Рассказывали друг другу то, что не решались рассказать раньше. Он — о своем отчаянии, о чувстве несправедливости, о том, как задыхался в прозрачной стене. Она — о своем страхе, о бессонных ночах, о том, как росло внутри нее это безумное решение. Они выворачивали друг перед другом души, не щадя себя, не приукрашивая, не пытаясь выглядеть лучше.

И чем больше они говорили, тем яснее становилось: они не враги. Они союзники, попавшие в одну ловушку. Ловушку собственных страхов, собственных демонов, собственного неумения доверять. И выбраться из этой ловушки можно только вместе — или никак.

Ночью, когда город за окном погрузился в темноту, они лежали в постели, обнявшись, и слушали дыхание друг друга. Не было страсти, не было даже нежности в привычном смысле. Было что-то другое — глубокое, тихое, настоящее. Чувство, что они пережили войну и остались живы. Чувство, что самое страшное позади. Чувство, что впереди — долгий путь восстановления, но они пройдут его вместе.

— Знаешь, — прошептала она в темноте, — я ведь думала, что после того, как ты узнаешь правду, ты возненавидишь меня. Что ты уйдешь и никогда не вернешься. Что это будет финальная точка.

— Я думал то же самое, — ответил он. — Когда ты рассказала, первая мысль была — как она посмела? Но потом… потом я понял. Мы оба виноваты. Мы оба сделали страшные вещи. Но если мы сможем простить друг друга, может быть, мы сможем простить и себя.

— А мы сможем? — спросила она. — Сможем простить себя?

— Не знаю, — честно ответил он. — Наверное, это будет самым трудным. Но мы попробуем. Вместе.

За окном начинался новый день. Серый, осенний, но все-таки новый. День, в котором у них был шанс. Шанс построить не то, что было раньше — то умерло и похоронено. Шанс построить что-то другое. Что-то, что вырастет на пепелище, зная о пожаре все, но все равно тянущееся к свету.

Она заснула первой, уткнувшись носом в его плечо. Он долго смотрел на нее, на это родное, исхудавшее лицо, на темные круги под глазами, на следы слез на щеках. И чувствовал, как внутри, сквозь боль и усталость, прорастает что-то новое. Не та любовь, что была раньше — наивная, слепая, верящая в вечность. Другая. Та, что знает о предательстве, о слабости, о безумии. Та, что не ждет идеала, потому что сама не идеальна. Та, что просто есть — вопреки всему.

Он закрыл глаза и провалился в сон. Впервые за долгие недели — спокойный, глубокий, без кошмаров.

Утром их разбудил звонок в дверь. Они переглянулись, не понимая, кто мог прийти в такую рань. Он накинул халат, пошел открывать. На пороге стояла актриса.

Он замер, не зная, что сказать. Актриса смотрела на него спокойно, без тени смущения или вины.

— Мне нужно поговорить с вами обоими, — сказала она. — Это важно.

Из спальни вышла она, закутанная в плед. Увидела актрису и побледнела так, что, казалось, сейчас упадет в обморок.

— Зачем вы пришли? — спросила она дрожащим голосом. — Я все заплатила. Наша договоренность выполнена.

— Договоренность выполнена, — кивнула актриса. — Но есть кое-что, о чем вы не знаете. И я не могу больше молчать.

Она вошла в квартиру, не дожидаясь приглашения. Прошла на кухню, села за стол, на то место, где вчера вечером они пили чай и говорили о прощении. Они последовали за ней, чувствуя, как воздух сгущается от напряжения.

— Я актриса, — начала она. — Я умею входить в роль и выходить из нее. Но есть роли, которые оставляют след. Та ночь… она оставила след. Во мне. В нем. В вас обоих.

Она посмотрела на него, потом на нее.