Василий Попков – Возвращение к себе (страница 6)

Возвращение к себе. Ч. 4. Актриса

Три недели. Двадцать один день. Пятьсот четыре часа, из которых он не спал, наверное, больше половины. Он снимал крошечную квартиру на окраине, такую безликую и временную, что казалось, стены здесь помнят сотни таких же сломленных людей, прячущихся от самих себя. Окна выходили на серую стену соседнего дома, и это было символично — его будущее теперь упиралось ровно в такую же стену, глухую и беспросветную.

Он не звонил. Она не звонила. Молчание длиной в три недели стало их последним общим языком, на котором они говорили друг с другом через пропасть. Он хотел набрать ее номер тысячу раз, но каждый раз останавливался, потому что не знал, что сказать. «Прости»? Слишком мелко. «Я люблю тебя»? Слишком фальшиво после того, что он сделал. «Как ты?»? Слишком глупо, потому что он знал, как она. Так же, как он сам — раздавлена, опустошена, мертва внутри.

Он ходил на работу, потому что надо было чем-то заполнять дни. Возвращался в пустую квартиру, потому что больше некуда было идти. Пытался читать, смотреть фильмы, но смысл ускользал, буквы расплывались, кадры мелькали беззвучно. Все его существование свелось к одному — воспоминанию о той ночи и ее лице в дверях.

Иногда, в редкие минуты просветления, он пытался анализировать. Как он дошел до этого? Почему выбрал такой путь? Ответ был некрасивым и пугающим: он хотел наказать ее за недоверие, доказать свою правоту чудовищным способом. Но кого он наказал на самом деле? Себя. Их обоих. Ту часть себя, которой он всегда гордился — верность, честность, преданность. Все это сгорело в одну ночь, и пепла не осталось.

Она, в свою очередь, проживала эти три недели иначе. Не двигаясь, не выходя из дома, не отвечая на звонки подруг, которые, конечно, уже все знали — в маленьком мире общих знакомых такие новости разносятся быстрее ветра. Она лежала на кровати, глядя в потолок, и прокручивала в голове все те месяцы, все те дни, все те минуты, которые привели их к этому финалу.

Она вспоминала, как впервые заподозрила его. Как росла внутри нее эта черная опухоль страха. Как она душила его своим недоверием, не имея на то никаких оснований. Как потом, когда выяснилось, что измены не было, она не смогла перестроиться, не смогла простить себя за свою мнительность, не смогла вернуть ему ту веру, которую убила собственноручно. Как они жили в этом полумертвом пространстве, задыхаясь от невысказанного, от прозрачной стены, которая была хуже любой бетонной.

И как она дошла до той мысли. До той страшной, безумной, чудовищной мысли, которая пришла к ней в одну из бессонных ночей, когда отчаяние достигло пика, а рассудок, казалось, окончательно покинул ее.

Мысль была проста, как все гениальное: если он не изменяет, но она не может в это поверить, если ее подозрения убивают их медленной смертью, если она сходит с ума от неизвестности, от невозможности доказательств, от этой проклятой прозрачной стены — то, может быть, стоит дать ему возможность изменить? Создать ситуацию, в которой он либо докажет свою верность (и тогда она успокоится навсегда), либо… либо падет, и тогда ее страхи получат подтверждение, и эта мучительная неопределенность закончится.

Она отгоняла эту мысль, как самую страшную ересь. Но мысль возвращалась, обрастая деталями, оправданиями, логикой безумца. В конце концов, рассуждала она, если он действительно верен, если ее подозрения беспочвенны, то никакая женщина не сможет его соблазнить. Он пройдет проверку, и тогда она наконец поверит, наконец успокоится, наконец сможет начать все сначала. А если нет… что ж, тогда она хотя бы перестанет мучиться неизвестностью.

Это была игра с огнем. Это была авантюра, достойная героини античной трагедии. Это было безумие чистой воды. Но в том состоянии, в котором она находилась, безумие казалось единственным выходом.

Она нашла актрису через знакомых, через третьи руки, через людей, которые не знали и не должны были узнать, для чего это нужно. Молодая женщина, красивая, профессиональная, с опытом работы в театре и кино, но главное — с опытом работы в «деликатных ситуациях», как это называлось в определенных кругах. Она умела быть той, которую ждут. Умела входить в роль и выходить из нее, не оставляя следов.

Они встретились в нейтральном кафе, говорили полчаса. Она объяснила задачу: познакомиться с ним в баре, увести к себе, соблазнить. Актриса кивала, уточняла детали, назвала цену. Цена была высокой, но не запредельной. Она согласилась, не торгуясь. Это была плата за собственное душевное спокойствие, и она готова была отдать любые деньги.

Она дала актрисе фотографии, описала привычки, рассказала о баре, куда он иногда заходил. Все должно было выглядеть естественно, случайно, непреднамеренно. Актриса должна была сыграть свою роль так, чтобы он никогда не заподозрил подвоха.

И актриса сыграла. Блестяще. Профессионально. Настолько хорошо, что он поверил, клюнул, сломался. Сделал то, чего она так боялась и чего так ждала.

Но когда актриса на следующее утро отчиталась о выполненной работе, когда холодным, деловым тоном описала каждую деталь той ночи, когда спросила, переводить ли оставшуюся часть гонорара, — она вдруг поняла, что натворила.

Поняла, что хотела не этого. Что ждала другого финала. Что в глубине души надеялась, что он устоит, что пройдет проверку, что она получит доказательства, в которых так отчаянно нуждалась. Она надеялась, что актриса вернется и скажет: «Он отказался, он ушел, он верен вам». И тогда она упадет перед ним на колени, и все расскажет, и будет умолять о прощении за свое безумие, и они начнут новую жизнь, очищенные огнем этого испытания.

Но актриса сказала другое. Актриса сказала: «Он согласился. Он пришел ко мне. Все прошло по плану». И мир рухнул во второй раз.

Она заплатила актрисе. Заплатила полностью, как договаривались. Выключила телефон. Легла на кровать и пролежала трое суток, не вставая, не принимая пищу, не отвечая на звонки. Она убила свою любовь собственными руками. Она создала ситуацию, в которой он должен был либо спасти их, либо уничтожить. И он уничтожил. Но виноват ли он? Знал ли он, что это проверка? Нет. Он просто был собой — уставшим, сломленным, доведенным до отчаяния человеком, который совершил ошибку, поддавшись на провокацию, о которой даже не подозревал.

Она думала о справедливости. О той страшной, извращенной справедливости, которую он искал, когда шел на измену. Она думала о том, что теперь они квиты. Он изменил — но по ее же наводке. Она подозревала — и сделала все, чтобы подозрения оправдались. Кто из них более чудовищен? Кто больше виноват? Есть ли вообще мера вины в этой бездне, куда они оба рухнули?

Прошло три недели. Она лежала, смотрела в потолок и принимала решение. Самое трудное в своей жизни.

Она набрала его номер. Впервые за двадцать один день.

Он увидел ее имя на экране и чуть не выронил телефон. Сердце забилось где-то в горле, руки задрожали. Он нажал на зеленую трубку, боясь дышать.

— Привет, — сказала она. Голос был тихим, но ровным. — Ты можешь приехать? Нам нужно поговорить.

— Да, — выдохнул он. — Сейчас. Я сейчас буду.

Он летел, нарушая все мыслимые правила, не видя светофоров, не слыша сигналов. Он не знал, что его ждет — прощение, приговор, окончательный разрыв? Но он знал одно: он должен увидеть ее, должен услышать, должен попытаться объяснить то, что объяснить невозможно.

Когда он вошел в квартиру, она сидела на кухне за столом, таким знакомым, таким родным. На столе стояли две чашки чая — она помнила, что он всегда пьет с бергамотом. Эта маленькая деталь резанула по сердцу острее ножа.

Она подняла на него глаза. Глаза были сухими, но под ними залегли черные тени, выдававшие бессонные ночи. Она похудела еще больше, осунулась, стала почти прозрачной. Он хотел броситься к ней, обнять, уткнуться лицом в ее волосы, но что-то в ее взгляде остановило его. Что-то новое, чего он раньше не видел. Не боль, не гнев, не отчаяние. Что-то другое. Страшное.

— Садись, — сказала она, кивнув на стул напротив.

Он сел. Молчал, ждал, боялся дышать. Тишина висела между ними, густая, как кисель, и такая же несъедобная.

— Я знаю, что ты сделал, — начала она. Голос дрогнул, но она справилась. — Я знаю про ту ночь. Про ту женщину.

Он опустил голову. Слова застряли в горле. Что он мог сказать? Что она права? Что он чудовище? Что он готов на все, лишь бы вернуть время назад?

— Но ты не знаешь главного, — продолжила она. — Ты не знаешь, кто была та женщина.

Он поднял глаза. В них был вопрос, недоумение, страх.

— Ее зовут… впрочем, неважно, как ее зовут. Важно то, что она актриса. Я наняла ее. Заплатила деньги, чтобы она познакомилась с тобой в том баре, чтобы она увела тебя к себе. Это была проверка. Я хотела проверить, изменишь ли ты мне, если представится возможность.

Мир остановился. Звуки исчезли. Воздух исчез. Время исчезло. Он смотрел на нее и не верил. Не мог поверить. Это был какой-то бред, абсурд, сюрреализм. Она наняла женщину, чтобы соблазнить его? Она заплатила за то, чтобы он изменил? Зачем? Почему?

— Ты… — голос его сел, пришлось откашляться. — Ты сошла с ума? Зачем?

— Затем, что я больше не могла так жить, — ее голос дрогнул, но она продолжала, будто читала приговор. — Затем, что твоя невиновность убивала меня. Затем, что я не верила, не могла поверить, и эта прозрачная стена между нами была хуже ада. Я думала: если он устоит, если не поддастся, тогда я наконец поверю. Тогда я упаду перед ним на колени и буду умолять о прощении за все свои подозрения. Тогда мы начнем сначала. Я надеялась на это. Я молилась на это. Я отдала бы все, чтобы она вернулась и сказала: «Он отказался».