Василий Попков – Возвращение к себе (страница 4)

И в этой бесконечности, в этом вакууме, где задыхались все прежние чувства, начала зарождаться новая, незнакомая ему эмоция. Сначала слабая, едва различимая, она росла, крепла, наливалась тяжестью, пока однажды не заполнила все пространство внутри. Это была обида. Но не та, прежняя, живая и ранимая. Это была обида холодная, расчетливая, взрослая — обида человека, которого незаслуженно наказали.

Он ни в чем не был виноват. Он повторял это себе сотни раз на дню, возвращаясь к этой мысли, как к мантре, как к единственному якорю в штормовом море ее подозрений. Он был чист. Он был невиновен. А его судили, выносили приговор и приводили его в исполнение каждый день, каждую минуту, каждую секунду их совместного существования.

И тогда в его голову закралась мысль — сначала чужая, страшная, от которой он отмахивался, как от наваждения. Но мысль возвращалась, обрастая новыми деталями, новыми оправданиями, новой, пугающей логикой.

Она все равно считает его виновным. Она все равно не верит. Она все равно ищет подтверждения своей правоты в каждом его жесте, в каждом слове, в каждом вздохе. Так может быть, стоит дать ей то, что она ищет? Может быть, если справедливости нет, если правда не имеет значения, если невиновность не освобождает от наказания — может быть, тогда стоит хотя бы получить то, в чем тебя обвиняют?

Мысль была чудовищной. Она противоречила всему, во что он верил, всему, чем он был. Он гнал ее прочь, топил в работе, заглушал бессмысленными делами, но она возвращалась, настойчивая и неумолимая, как прилив.

Он вспоминал ее лицо в те первые дни, когда она только объявила ему свой приговор. В этом лице была боль, да. Но была и какая-то странная, пугающая завершенность. Ее мир рухнул, но на руинах она уже начала строить новый — без него, вопреки ему. Она не спрашивала, она не сомневалась, она не давала ему шанса. Она просто вынесла вердикт и привела его в исполнение. И теперь, когда правда всплыла, когда выяснилось, что измены не было, она не кинулась ему на шею с извинениями. Она просто замерла в растерянности, но стена не рухнула, она лишь стала прозрачной. Прозрачной, но от этого не менее непреодолимой.

Она не простила себя за то, что ошиблась. Она не простила его за то, что он оказался невиновным. Она не могла простить никому из них ту боль, которую сама же себе причинила.

И в этой невозможности прощения они застряли оба. Как мухи в янтаре — живые, но недвижимые, видящие друг друга, но неспособные прикоснуться.

День, когда он принял решение, был обычным, серым, ничем не примечательным днем. Таким же, как сотня предыдущих. Она встретила его все тем же взглядом — внимательным, оценивающим, холодным. За ужином она спросила, почему он задержался на пять минут, и в ее голосе не было ни любопытства, ни беспокойства — только констатация факта, только сбор улик. Он ответил, и она кивнула с таким видом, будто записала его показания в невидимый протокол.

И в этот момент что-то щелкнуло внутри. Треснуло последнее, что держало его на плаву — надежда, что однажды это кончится, что однажды она посмотрит на него прежними глазами, что однажды они смогут забыть и начать сначала. Треснуло и рассыпалось в пыль.

Он вышел из-за стола, надел куртку и сказал, что ему нужно проветриться. Она не спросила, куда. Она только посмотрела тем самым взглядом, который говорил: «Я знаю, я все равно узнаю правду».

И он вышел.

Город встретил его холодным ветром и моросящим дождем. Он шел по улицам, не разбирая дороги, и в голове его впервые не было пустоты. Там, в этом внезапно очистившемся пространстве, зрело решение. Холодное, спокойное, окончательное.

Он не хотел делать ей больно. Он не хотел мстить. Он не хотел разрушать то, что еще оставалось от их семьи. Он просто хотел, чтобы справедливость восторжествовала. Пусть в таком извращенном, чудовищном смысле, но восторжествовала. Он устал быть невиновным, которого наказывают. Он устал доказывать то, что невозможно доказать. Он устал жить в тени преступления, которого не совершал.

Если она считает его способным на измену, если она уверена, что рано или поздно это случится, если она ждет этого, ловит его, провоцирует — пусть получит то, чего ждет. Пусть ее страхи оправдаются. Пусть ее подозрения подтвердятся. Пусть она увидит, что была права, и тогда, может быть, в этом безумии появится хоть какая-то логика.

Он не думал о последствиях. Не думал о том, что будет потом. Не думал о том, сможет ли она это пережить, сможет ли он сам это пережить. Мысль была единственной, она затмевала все остальное, она вела его, как путеводная звезда — страшная, больная, но единственно возможная в этом мире, где правда ничего не значила.

Он зашел в бар. Сел у стойки, заказал виски. Рядом сидела женщина — незнакомая, чужая, не имеющая никакого отношения к его жизни. Она что-то говорила, он кивал, не слушая. Она улыбалась, он пытался улыбнуться в ответ. Виски обжигал горло, но внутри было холодно и пусто, как в склепе.

Он не знал, как это делается. Он никогда не изменял. За десять лет их отношений он ни разу не посмотрел в сторону другой женщины с интересом, выходящим за рамки простого человеческого любопытства. Она была для него всем — миром, домом, вселенной. И теперь эта вселенная вышвырнула его в открытый космос без скафандра, и он задыхался, искал воздух там, где его быть не могло.

Женщина что-то предлагала. Он кивнул, допил виски, вышел вместе с ней на улицу. Холодный воздух ударил в лицо, на мгновение отрезвил. На мгновение он увидел себя со стороны — жалкого, сломленного человека, который собирается разрушить свою жизнь, потому что не может вынести несправедливости. На мгновение он захотел остановиться, развернуться, побежать домой, упасть перед ней на колени, умолять забыть, умолять поверить, умолять дать им шанс.

Но вместо этого он вспомнил ее взгляд сегодня за ужином. Взгляд, в котором не было ничего, кроме холодного, методичного подозрения. Взгляд, который убивал его каждый день на протяжении многих месяцев. Взгляд, который не оставлял места ни для любви, ни для надежды, ни для прощения.

И он пошел дальше.

Чужой город, чужая квартира, чужая женщина. Все чужое, все не имеющее значения, все происходящее как в тумане. Он не чувствовал ничего — ни вожделения, ни азарта, ни даже удовлетворения от того, что наконец-то делает то, в чем его обвиняют. Было только одно — холодное, пустое, механическое действие, лишенное всякого смысла. Он изменял не потому, что хотел другую. Он изменял потому, что хотел, чтобы его перестали обвинять в том, чего он не делал. Парадокс, абсурд, безумие — но в этом безумии была своя, жестокая логика.

Потом была ночь, бессонная, долгая, в чужой постели, рядом с чужим телом. Он лежал, глядя в чужой потолок, и думал о ней. О том, что она спит сейчас одна. О том, что она, наверное, уже успела придумать десять вариантов того, где он и с кем. О том, что завтра она встретит его новым взглядом — взглядом, который скажет: «Я знала, я всегда знала, я оказалась права».

И в этом взгляде будет ее победа. Победа, которая уничтожит их обоих.

Утром он вернулся домой. Шел по знакомым улицам, поднимался по знакомой лестнице, открывал знакомую дверь — и все было чужим, все было не его. Он вошел в прихожую и увидел ее. Она стояла в коридоре, бледная, с красными глазами, и смотрела на него. В ее взгляде не было торжества, не было злорадства, не было даже подозрения. В ее взгляде был только страх. Страх человека, который всю ночь ждал и боялся, что его худшие ожидания оправдаются.

И они оправдались. Теперь по-настоящему. Теперь навсегда.

Он хотел что-то сказать, объяснить, рассказать про эту безумную логику, про справедливость, про то, что это не он, что это она довела его, что это все из-за нее. Но слова застряли в горле, потому что он вдруг понял самую страшную вещь: он не имел права перекладывать на нее свою вину. Да, она не верила. Да, она подозревала. Да, она разрушила их отношения задолго до этой ночи. Но выбор сделал он. Руками, ногами, головой — он сам привел себя в чужую квартиру, сам лег в чужую постель, сам разрушил то, что еще можно было спасти.

Справедливость восторжествовала. Теперь у нее есть то, в чем она его подозревала. Теперь у него есть то, за что его наказывали. Теперь они квиты. Теперь они оба виноваты. Теперь они оба предатели.

Он стоял в прихожей, смотрел на нее и чувствовал, как рушатся последние стены, последние иллюзии, последняя надежда. Она не бросилась на него с кулаками, не закричала, не выгнала вон. Она просто стояла и смотрела, и этот взгляд был страшнее любых обвинений. В этом взгляде было знание. Знание того, что она была права с самого начала. Что ее страхи не были беспочвенны. Что ее подозрения имели под собой основание. Что она не сошла с ума, не придумала, не нафантазировала — она просто чувствовала то, что должно было случиться.

И самое чудовищное, самое невыносимое в этом взгляде было то, что она не знала — и никогда не узнает — что этой ночью он впервые переступил черту. Что до этой ночи он был чист. Что все ее подозрения, вся ее боль, все ее страхи были беспочвенны. Что она разрушила их отношения задолго до того, как он действительно изменил. Что она сама, своими руками, толкнула его в пропасть, а теперь стоит на краю и смотрит, как он падает, и в ее глазах — подтверждение правоты.