Василий Панфилов – Юность (страница 21)

– Ты мне зубы не здесь… – спохватился он, – в чём дело-то?

– Ну… думал уже о том, и считаю… – говорю, будто ныряю в ледяную купель.

– … неправильным считать их своими. Погоди! Теперь ты меня дослушай! Хрен ему, а не Родсу с наследниками, но…

– На русскую общину? – дядя Фима откинулся назад, скрестив руки, – На бедных и обездоленных?

В голосе и самой позе нескрываемый скепсис и непонимание такого поступка.

– Да! То есть нет. На общину, но не раздавать и не помогать, а… На общину сейчас бессмысленно, потому как буры в нас заинтересованы.

– И не только они, – подтвердил Бляйшман, – но и Франция с Германией, кто бы мог подумать?! А куда им деваться, если самих буров с гулькин… хм, нос, а ехать в Африку европейцы особо и не хотят.

Проблема эта остро стоит у европейских держав. В Германской Восточной Африке меньше тысячи белых, и это включая как чиновников и офицеров, командующих аскари[31], так и торговцев, плантаторов и членов их семей. В Юго-Западной Германской Африке около десяти тысяч белых, что тоже как бы… не слишком.

У французов немногим лучше, равно как и у бельгийцев с итальянцами. Не едут!

– Зажрались, – выразил Санька свою, единственно верную позицию, сощурив пренебрежительно глаза, – им клозеты тёплые подавай и вежливых полицейских на каждом углу, а если и нет – дайте сразу землицы побольше, рабов полсотенки, да этих… субсидий от государства. А иначе ни-ни!

– Да нет, Санечка, – грустно усмехнулся дядя Фима, – не они зажрались, а у нас – жопа!

– Во-от такой тухес, – растопырил он руки в стороны, показывая што-то совершенно слонячье, – и я тебе так скажу, шо если из государства люди готовы бежмя бежать хоть в малярийное чисто поле посреди Африки, то это таки пиздец, а не государство!

– Буры… – он пожевал губами, – не так штобы в большом восторге от нас, а просто поняли – случись што ещё раз, только всерьёз, и их просто стопчут. А германцы с французами всегда готовы воевать до последнего русского солдата! Или бурского. Поэтому будут давать много, но размазывать это много тонким слоем по большой тарелке на ещё больше народа, так вот.

– Угум, – спеша прожевать, соглашаюсь с ним, – потом вот прямо сейчас – бессмысленно давать. Дам я, так буры меньше дадут, ну или французы с германцами, не суть важно. А вот потом…

Я замолчал, ощущая подступающее, а потом и всё нарастающее аление ушей.

– … универ… гхм! Университет хочу заложить, – признался наконец, не подымая глаз. И зачастил скороговоркой:

– Возьму только пару жменей на Фиру и Наденьку, ну и так, штоб было! А остальное, вот ей-ей – на университет!

– О как… – сомнабулически отозвался дядя Фима, глядя перед собой оловянными глазами.

– Здоровски! – завопил брат, хлопнув меня по спине, – Я знал, што ты такое придумаешь, чтоб ваще – ух!

– Университет, – повторил дядя Фима, и уже более осмысленно:

– Университет… а знаешь, в этом што-то есть! Целиком если, это никаких алмазов не хватит, но основать… хм, это такая реклама, такая… Самому, што ли, – забубнил он себе под нос, явственно задумавшись, – это ж какой уровень получается! Никаких денег… Хотя нет, всё равно жалко… но реклама! И Свет, даже и самый высший, н-да…

Мотанув головой, он снова было впал в транс, но быстро справился.

– Неожиданно… н-да, красивый жест, и ведь правда… Ладно, закрыли пока! Я так понимаю, алмазы пока полежат?

– Угум.

– А-атлично! С этим тоже можно будет провернуть… я снова забежал вперёд и не о своём? Так, о чём я… А! О моторе.

– Дело такое, – Бляйшман затарабанил пальцами по столу, – в общем, тебе его лучше продать. Не вскидывайся! Не целиком, а семьдесят пять процентов в пользу Союза, смекаешь?

– Нет? – огорчился он, – Хм… такое дело, шо мотор получился слишком… слишком! Передовые технологии, и дело такое, шо за тобой их просто не признают. Уже… звоночки были.

– Будут, – дядя Фима завздыхал, – рисовать всякие старые каракульки, якобы наследия умерших изобретателей… ну ты понял, да?

– Понял, – у меня ажно зубы скрежетнули, тогда только опомнился.

– Прости, – повинился дядя Фима, – здесь я тебе просто не помогу! Это на государственном уровне, понимаешь? То есть официально тебя могут в жопку целовать и награды давать, а всякие там судебные претензии, это же ж частное дело!

– И сколько? – мрачно поинтересовался я, смиряясь с реалиями. Не то штобы вовсе не ожидал чево-то подобново, но думалось всё больше за промышленный шпионаж, а тут такое – разом! Но да, при здравом размышлении…

– Дело такое… – Бляйшман кхекнул смущённо, – денег у Союза сейчас не то штобы и много, да и те нужны… В общем, землёй! Соглашайся! Три тысячи акров[32] в Претории, и два раза по три в новых землях.

– О как… – моя крестьянская натура завопила радостно, и ажно голова закружилась от такой дурнины.

– Мотор и коленвал – живые деньги, – возразил я для порядку, пытаясь унять несостоявшевося крестьянина внутри меня, – а эти пустоши то ли поднимешь, а то ли и нет. Когда с них деньги пойдут, да и пойдут ли вообще, большой вопрос! Я таки понимаю, што в земле может быть што-то, но может и вовсе не быть! Да и наладить добычу, даже если там што-то есть, это сильно непросто и очень денежно.

– Двадцать пять процентов твои, – напомнил мне дядя Фима как-то нехотя, будто для порядку.

– Не очень-то я верю в эти проценты, – во рту кисло, – скорее буры сторгуются с Большими Державами, а мой мотор – лишний козырь в этой игре. Будет капать копеечка малая… а-а! Ладно! Я так понимаю, вариантов у меня нет?

– Ты таки думаешь, шо я сильно в восторге? – взвился неожиданно Бляйшман, – Мине сказали передать, и я как последний передаст говорю тибе чужие слова! Скажу тибе сразу, шо по итогам войны будут раздаваться земли согласно заслугам, а у вас с Санечкой и Мишей их стока, шо скакать не обскакать! Если рядовым – от ста шестидесяти акров, а?!

– Тогда… – я откинулся назад.

– А вот так! – перебил он меня, злясь на всю ситуацию разом, – Так вот, Егор, так! Мине это нравится? Нет! И больше скажу – Де Вету и Бота это тоже не нравится, и тем более Сниману! А денег всё равно нету, и мотор твой – всё равно сопрут, а так вроде и польза!

– В таком разе… ха! – меня оскалило по росомашьи, – Таки да, но с условиями! Землю эту буду выбирать я сам, и если надо – не одним куском!

– В стратегических местах не буду, – понял я его взгляд, – имею понимание.

– А нет? – дядя Фима склонил чутка голову набок, похожий на экзаменатора.

– Подарю патент Кайзеру, – снова оскалился я, – и пусть тогда все претензии – к нему!

Бляйшман выпучил глаза, а потом ка-ак захохотал! Чисто гиена! Слёзы капали из его глаз, и от смеха он едва мог дышать.

– Шломо, – убеждённо сказал он, отхохотавшись, – никакой ты не Егор, и не убеждай! Кайзеру, а?! Там такое себе интересное намечается, шо даже и не представляешь, какой это козырь!

– Так… погодь, – он посерьёзнел и задумался, – а если… хм, а почему бы и не да? Шо мы теряем?

– Давай так, – он наклонился ко мне, – мы с тобой поговорили, и ты сильно обиделся, а я тибе уговариваю за буров, а не Кайзера! Пару… месяцев, ладно? Мне… нам это может интересно помочь, и пожалуй… Мише. Да, Мише…

– А земли помогу… хм, поможем подобрать. И с университетом!

Четырнадцатая глава

– Прости, – в который уже раз повиноватился Мишка, страшно конфузящийся от невозможности поехать с нами в Москву, – я бы непременно, но сам знаешь…

Сняв шляпу и промокнув влажный лоб, он так и оставил её в руках, нервно теребя широкие поля.

– Вот же самоед, – покачал головой Санька, слегонца пхая брата кулаком в перепоясанную портупеями грудь, – хватит, а? Никто тебя не виноватит, и если тебя пока при штабе оставляют, то это оченно даже и здорово!

– На время переговоров, – педантично уточнил Мишка, которому, кажется, стало чуть-чуть полегче, – потом в резерв.

– И то! – пхаю ево в грудь уже я, – Мало, што ли? Заодно и дела общины порешать проще будет.

Снова вздохи и виноватый вид…

– Я не…

– Знаем, што не можешь, – перебиваю ево самоедство на взлёте, – и не вижу ничево страшново, што ты имеешь какие-то отдельные дела и тайны от нас. У нас их тоже – во! Правда, Санечка?

– Угум, – невнятно ответил тот, розовея смущённо, и очевидно – воображая што-то своё. Ажно отвернулся человек, ну как тут удержаться, а?!

– И эти, – выделил я голосом, – тоже! Но што естественно, то не безобразно!

Зафыркали втроём, и косясь на подымающихся по трапу пассажиров, отошли чуть поодаль, штоб не смущать людей всяко-разным. А прибарахлился народ… каждый второй, не считая каждого первого, таким оборванцем в Африку приехал, што просто ой! А сейчас, на каком-никаком, но жаловании, да на трофеях, вполне себе добротно выглядят. Иному купчику из небогатых не стыдно будет этак вот нарядиться.

– Не виноваться, – повторил я ещё раз, понижая голос, – Мария Ивановна тебе не чужой человек, но и не родня ни разу, а здесь ты остаёшься по делам службы и родовы одновременно. Так што успокой свою воспалённую совесть, да неси свою службу так, штоб не было стыдно.

– Ага! Заодно и за нашими проектами присмотришь, – добавил Санька, – Вплоглазика, просто штоб глупостей на ровном месте не наворотили, ладушки?

– Ладушки, – улыбнулся Мишка, обнимаясь на прощание, но без христосования – выучили уже, што не люблю мужских слюней, – Ну… всё! Только вас ждут… с Богом!