Василий Панфилов – Юность (страница 20)

Деньги… тлен, друзьям надо помогать.

– Кунакам… – он прокатал на языке слово, обдумывая, а смог бы он так назвать Гиляя? Пожалуй… нет. Пока што. Хороший человек, годный. Годные.

– И… – он задумался ненадолго, – есть куда отступать. Даже… хм, не слишком огорчусь. Африка, алмазы…

– Лёвка! – негромко позвал он, высунувшись в окно, и рыжеватый парнишка поднял вопросительно голову на своём посту, – обеги всех, ково надо. Скажешь – зову на поговорить. Вечером… да и пожалуй, што севодня, к девяти. Ну, пулей!

Пуская дым колечком, Сэмен Васильевич прокатывал в своей голове – как и што он будет говорить за ситуацию. Толика его черкесской крови одобряла кровную и не слишком кровную месть, но люди в Одессе разные, и не нужно вкладывать своих тараканов в чужие головы!

– Пожалуй, – он вдавил окурок в пепельницу, – подымать на щит чужие беды будет неправильно, а вот сказать за наши проблемы с этими шлемзлами из «Собрания», это таки да! Я могу понять и даже иногда одобрить погром, если он идёт по конкретным адресам конкретных жидов!

– Семиты, – сказал он чётко, проговаривая будущую речь, – бывают такие, шо только оторви и выбрось, и если отрывать и выбрасывать идёт их возмущённый народ, то это таки можно если не принять, то хотя бы понять! Так?

Сэмен Васильевич повторил слова, а потом ещё раз и ещё, меняя их местами, добавляя и убавляя што-то. Достав блокнот, он набросал проговоренное стенографическими знаками.

– Так… народ… Ага, если выбрасывать народ, это можно не принять, но понять. А вот если представителей этого самого народа и адреса тех, кого нужно отрывать и выбрасывать, назначает полиция, то в рот я…

– … хм, а пожалуй, што так и получше будет, – одобрил он вариант с якобы случайно сорвавшимися ругательствами, – подостоверней.

– Годно! – заключил он часом позже, закрыв блокнот. Поморщившись он табачного перегара во рту, он покосился на горку папирос в пепельнице.

– Н-да… может, и правда бросить? И Песе не нравится…

Тринадцатая глава

Опекуна мы чудом перехватили в Дурбане, где тот готовился то ли брать на абордаж виднеющийся на горизонте британский крейсер, то ли попытаться проскользнуть мимо него на хоть на первом попавшемся угольщике, а хоть и на рыболовецком судёнышке. С превеликим трудом уговорили подождать подходящего судна, долженствующего придти чуть погодя.

Понимая всё умом, высидеть на жопе ровно дядя Гиляй был решительно не в состоянии, и страшно запил. Оба два с Санькой, мы едва успевали выхватывать из рук непонятно на чём настоянную бормотуху наихудшево ро́зливу, а то и ещё чево похуже, подсовываемово доброхотами. Парочке таких пришлось прострелить колени, при полном одобрении городских властей.

И говорили, говорили… поминали то и дело Наденьку, которая осталась без матери, и может остаться и без отца, если он вот прямо сейчас…

… хватало ненадолго, но скрежеща зубами или заливаясь пьяными слезами, Владимир Алексеевич на чуть-чуть приходил в себя, швыряя бутылку о стену или опуская оружие. А потом снова, и снова…

Отдав владельцу гостиницы за погром втридорога раз, да другой, да третий… плюнул на всё, и выкупил двухэтажное здание целиком. Дешевле выйдет! Опекун, не замечая ничего, продолжил крушить зеркала, пить, петь и выть по-волчьи, отчево перебесились все собаки в округе.

– … Коста… – выдохнул я при виде грека, возникшего на пороге, – как хорошо…

Приобняв меня, а потом и Саньку, он отстранился, заслышав грохот на втором этаже.

– Гиляй?

– Он… плох совсем, чуть не разума лишился, – спешу поделиться со старшим другом, – давеча перед зеркалом хохотал и рыдал. Как там…

– Дед был казак, – зачастил Санька ломающимся голосом, – отец сын казачий, а ты хуй собачий! И шарах кулаком по зеркалу! Кровища, осколки из руки торчат, а ему хоть бы што! За бутылку сперва, а потом как был – в стекле и кровище, так за голову себя схватил, и как завыл!

– А убрать зеркала? – тихохонько поинтересовался Коста, прислушиваясь к творимому наверху. Пьяным голосом дядя Гиляй пел про Стеньку Разина, сбиваясь с куплета на куплет безо всякой системы, затевая то плясать, то вроде как в такт песне долбася кулачищем деревянную межкомнатную перегородку.

– А-а… пробовали! – машу рукой безнадёжно, – Хуже только! Зацепился на этих зеркалах, и если нет их, искать начинает по другим домам. А это такой пиздец…

– Скверно… – грек задумался, потирая переносье, – очень скверно… это уже…

– Психиатрия, – закончил я за нево.

– На чём ещё… – Коста затуманился взглядом и защёлкал пальцами, подбирая полузнакомые слова, – фиксируется?

– Помимо Марии Ивановны и Нади? На казачестве. Для него это особенно болезненно – куча ж друзей и товарищей среди чубатых, да чуть ли и не родни. А тут такое!

– Ага… – подхватил брат, – эти, которые из «Собрания», они вроде как… не ожидаемо, но всю эту… массовку псевдопатриотическую, дядя Гиляй всегда презирал. А казаков идеализировал, што ли…

– Есть такое, – пробормотал Коста, кусая нижнюю губу, – черноморские чайки, десанты казаков на турецкое побережье – р-романтика! Но это были другие времена и другие…

Он замер на месте, бормоча што-то себе под нос и закатив глаза.

– Точно! – воскликнул он наконец, – Другие! Другие казаки, понимаете?!

– А-а… – затянул Санька, – ага! Не он хуй собачий, а они! Выродились!

Мотнув головой, Коста некоторое время постоял, собираясь с духом и мыслями, и потопал наверх.

– Гиляй, брат…

Переглянувшись, мы обратились в слух, но кажется…

… Коста знает, што делает! Ну, оно и не удивительно – взрослый ж мужчина, наверняка не первый из дружков в такой ситуации, да и окружение такое же. Насмотрелся.

– Помыться, – озвучил Санька решительно, – и жрать!

– Есть, – поправляю ево.

– Есть я хотел вчера! – решительно отмахнулся он, – А сейчас уже – жрать!

Осторожно поднявшись наверх, заглянули в щёлочку и переглянулись успокоено – всё там как надо! Не шибко штобы и так… но лучше опекун, размазывающий слёзы по лицу и выговаривающийся другу, чем кулаком по зеркалу или пьяна стрельба из окна!

Дядя Фима нашёл нас в португальском трактире, бесцеремонно плюхнувшись рядом и положив на свободный стул широкополую шляпу.

– Да ви кушайти, кушайти, – махнул он рукой.

– Угум, – вымотанные донельзя, мы даже не удивляемся Бляйшману, который вроде как должен быть в Претории, а это ни разу не близко. Наворачиваем калду верде[30] так, што только за ушами трещит и пищит, а мозги работать – ну никак!

– Мине, – начал он, подозвав официанта, – можно што-нибудь…

– …такое же, – потянул он ноздрями от нас, – но менее трефное?

– Тьфу, нерусь, – расстроился он непониманию официанта, – я и мы уже сколько тут, а они ещё ни разу!?

Мы уже было приготовились переводить, но из кухни уже выпорхнул хозяин, смуглый и приземистый, больше похожий на местных цветных, чем сами цветные. Все недоразумения были разом улажены, и из кухни потащили то, што не шибко религиозный дядя Фима готов был признать «кашрутом в походе».

– Я к вам зачем? – будто задумался он, чуть утолив голод, – А… за разным! Как обычно, сразу куча дел и делищ – во как, по самое горлышко!

– Так… – он замолк, собираясь с мыслями, и сразу стало видно, што устал он чудовищно, как бы не побольше нашево, – Да! Искренние мои сочувствия вам и Владимиру Алексеевичу! Даже не представляю за такое горе, как потерять любимую жену, тем более так страшно!

Лицо его исказилось, и выдохнув шумно, он налил себе местной водки, и выпил, как воду. Опустив стопку подрагивающими пальцами, он помолчал, вспоминая што-то своё. И лицо такое стало… в общем, лучше не спрашивать, потому как и ответить может.

– Так… – повторил он, – для начала – раз уж вы и мы здеся, то от имени и по поручению отзываю ваш отпуск.

– Дядя Фима!

– Отзываю! – повторил он с нажимом, – И заимейте привычку дослушивать! Отзываю, потому как вам и нам поручено сформировать первый пароход из тех наших буров, которым тоже надо заехать домой в Россию! Ждать никто никого не будет, все сплошь те, которым срочно и прямо сейчас.

– А… – переглядываемся с братом, – ладно, потянем. Изучили мал-мала вопрос – знаем хотя бы, к кому и как подходить и о чём спрашивать.

– То-то! И вам лишний козырь по возвращению! – воздел он вверх палец, – Потому как пусть и не вполне, но почти официальные лица!

Видя наше не вполне понимание, дядя Фима вздохнул и разъяснил снисходительно:

– А эмансипация ваша? Хотели же через суд добиваться, или так и будете, половинчато жить?

– А-а…

– Бэ! Шо вы здеся в офицера́ выбились, это не полдела даже, а четверть! Ещё четверть, это когда вы на этом пароходе главными прибудете. Ну а остальное, это уже суд и мнение общественности!

– Второе, – он потёр руки, – алмазы! Правительство Южно-Африканского Союза признало за тобой право на половину трофея! Ну?! Шо как неродной?!

– Так… жму плечами неловко, опуская ложку, – будто и не мои.

– Не в том смысле! – поправляюсь я, завидев выпученные глаза Фимы, – Хрен ему, этому Родсу с наследниками… так ведь?

– По всем законам, хоть даже и международным – так, – важно подтвердил Бляйшман, – потому и тянули время, шо сверялись и проверялись! Такая головоломка юридическая вышла, скажу я вам – цимес, и никак не подкопаешься через тухес!