Василий Панфилов – Университеты (страница 57)

– Экий ты себе геморрой… – не заканчивая предложение, начинаю развязывать ближайший тючок, завёрнутый в промасленный шёлк и целый ворох одёжек.

– А куда деваться? – ответил Ильич, неожиданно тягуче зевая, прикрыв рот широкой мозолистой лапой, – Ох ты ж… не высыпаюсь, веришь? Пять часов если поспал, за счастье!

– Не тянет Толик? – ажно руки опускаются от расстройства!

– Тянет, тянет! – замахал руками Матвеев, – Дельный парень твой Луначарский, ничего не скажешь! В дела закопался, за уши оттаскивать приходится! Но сам понимаешь, чистоплюй немножечко. Одно дело – культура, а вот разведка и иже с ним – не факт, што и потянет!

– Думаешь? – Ильич только плечами пожал на мой вопрос, и вытащил было трубку, но вздохнув и усмехнувшись кривовато, спрятал назад, – Ладно, тебе видней.

– Смотреть буду, – вздохнул атташе, – может и сгодится. Сейчас страда, и такое положение дурацкое, што любой работник на вес золота, а оно вишь как! Может, не может… хоть по ромашке гадай!

– Н-да, – выдыхаю задумчиво, – хреново, если только может! Ну, хоть так тянет, в области культуры. Я зачинов много сделал по этой части, а вот перевести зачины в почины[80] многого стоит!

Луначарский работяга и умница, взваленную на него ношу тянет, как хороший тяжеловоз, уверенно и без рывков. Но вот если к разведке негоден, это печально. Нужно искать какой-то выход из положения, и толи натаскивать зама на разведку, как щенка бойцовой собаки на кровь, толи подыскивать нового человека из состава посольских.

Я де-факто зам Матвеева по части разведки, притом по давнему нашему уговору, не знает об этом никто, кроме самого Ильича и братьев. Догадываться посторонние могут сколько угодно, ведь любой практически работник посольства так или иначе выполняет деликатные поручения. Пусть не постоянно, а от случая к случаю, но в таком разрезе мои метания если и засекаются Сюрте, то по идее, должны восприниматься чем-то естественным.

А чтобы вот так, когда практически тень разведслужбы, это зась! Гибкость и устойчивость у такой системы куда как побольше, а теперь… нет, надо думать!

– Чево с закладками не так? – раскладываю на столе одну из них, не без интереса разглядывая предметы. Одежда из тех, что носят рабочие, пара сотен франков серебром, револьвер с пачкой патронов, кастет, нож, набор фальшивых документов и пустых бланков на все случаи, аптечка с набором простейших хирургических инструментов, опиум для обезболивания, хинин…

– А чорт ево знает! – досадливо скривился Матвеев, – Ты, хм… живал в трущобах…

Он замялся, закхекал, пряча смущение за кашлем.

– А… ясно-понятно! – киваю, чуть отвернувшись, дабы не смущать ещё больше, – С точки зрения специалиста, значит! Ага, ага…

– Вот это сразу нет! – откладываю дешёвый костюм «на вырост» из магазина готового платья, – Видишь? Он дешёвый, но вот…

Тыкаю пальцем в части одежды.

… и вот… попытка приблизиться к модной тенденции этого года.

– Ага… – отозвался Ильич с видом совершенно остекленелым.

– Ох… не годится, так понятней?

– А… почему? – осторожно осведомился он с тем видом, какой бывает у мужчин, выступивших в разведку.

– Сиюминутная мода. Здесь и сейчас в глаза бросаться будет, ежели попадётся человек наблюдательный, а парижане, поверь, на одёжку много внимания обращают. Ну а ежели лет десять закладка полежит, то и вовсе. Нам надо классику угадывать, Ильич. Такое, знаешь… чтоб лет и через двадцать носили. Штоб накинул, и растворился в нетях, в толпе таких же безликих работяг.

– Ишь ты, – скривился он и тут же оживился, вцепившись в меня глазами, – а…

– Ладно, возьмусь, – обрываю невысказанную просьбу, начиная сворачивать всё в тючок.

– Оставь! – благодушно повёл рукой умиротворённый Ильич, – В Ле-Бурже всё равно везти не стоит, лишних глаз там полно. Так… сделай подборочку по своему пониманию. Немудрёную, штоб если ажаны наткнулись, то и не тени сомнения не было, што это какие-то преступники закладочку сделали, пусть и из серьёзных. Принцип-то понял?

– Да уж получше… понял, понял.

Раз уж есть свободное время, обсудили с военным атташе Луначарского, и пришли к выводу, что стоит попробовать его натаскать на кровь, так сказать. Толик изрядный чистоплюй и немного идеалист, что в общем-то мне импонирует.

Воевал крепко, знаком с окопами и штабной работой, ухитрившись сохранить идеалистическое мировоззрение, что уже достойно уважения. Вот как бы оставить его идеализм, направив горение и служение в рамки не социалистической идеологии «вообще», а Русских Кантонов в частности? Без размазывания широкой русской души по всему Интернационалу.

– Ле-Бурже, – командую шофёру, усаживаясь в авто и привычно погружаясь в мысли. Служебное жильё при заводе давно уже стало домом, и спрашивается, на черта я покупал себе дом в Тампле? Большая квартира на верхнем этаже, удачное расположение, телефон и все блага цивилизации, ан и был-то два разочка.

Всей радости, что капитал удачно вложил, да что жильё собственное появилось. Постоял у окошка, поглазел на соседние дома и январскую промозглую улицу, вышел, да и закрыл за собой дверь. Грусть-печаль, ети!

Вообще, многое во Франции пошло совсем не так, как задумывалось изначально. Работаем на блефе, на опережении, интуиции. Пока переигрываем, но чорт его знает, как долго продлится этот период!

Благо, интерес общественности к аэронавтике позволяет поддерживать легко хоть дружеские, а хоть и светские связи. Каждый день почти что делегации, успеваю только руки пожимать да рот в улыбке растягивать.

Покрутиться по цехам, поглазеть на пилотов, попробовать пройти полосу препятствий – обязательная программа. А уж полетать – мёд и мёд, за уши не оттащишь. Не один удачный договор после полёта заключил, и не одну уложил…

… впрочем, об этом отдельно!

Но если дела ЮАС и Русских Кантонов я тяну, и в общем-то удачно, то вот личные планы потерпели полный крах! Подписавшись прочитать несколько лекций в Сорбонне, я не подозревал, что в Париже СТОЛЬКО людей интересуется авиацией и…

… мной.

В общем, студенческие годы с посещением лекций, встречами с однокурсниками в кабачках и прочие увлекательные вещи из моей жизни выпадают напрочь. Намертво! И не сказать, что так вот необыкновенно хотелось, но сама невозможность подобного времяпрепровождения раздражает до волдырей и ядовитой слюны.

Получать образование в таком разе я могу строго в частном порядке, экстернатом. Благо, в КБ есть квалифицированные инженеры, готовые проконсультировать непосредственное начальство в моём лице.

В ректорате намекали на возможность получения диплома, но сугубо «почётного», а на черта мне такой нужен… или всё-таки нужен? В некоторых моментах я всё-таки «плаваю», так что нужен всё-таки не диплом, а знания! Не… не дай Боже, нащупают недоброжелатели слабое место, да зададут вопросик при понимающих свидетелях, то-то будет позору!

Ещё я стал, совершенно неожиданно для себя, одним из центров притяжения политических эмигрантов из Российской Империи. Перетягивая на завод в Ле-Бурже дельных спецов из числа русских…

… а так же польских, курляндских, иудейских, малорусских и прочая, прочая…

… африканеров, я руководствовался мотивами сугубо прозаическими.

Этих людей я знал, притом равно как профессиональные, так и человеческие качества. И те из них, кто не мог пока реализоваться в должной мере в Кантонах и ЮАС, должны были получать «путёвку в жизнь» через Ле-Бурже, попутно обзаводясь опытом и полезными связями в солидной европейской стране.

Помимо опыта и связей, специалисты занимаются отправкой в Кантоны нужного оборудования, вербовкой специалистов из числа аборигенов и прочими вещами, нужными стране. С переменным успехом, но как по мне, несколько пока хаотичным.

Ле-Бурже обзавёлся сперва русскими специалистами, чуть погодя начали прибывать на лётную стажировку пилоты-африканеры, коих Фольксраад решил, не мудрствуя лукаво, готовить во Франции. Специалисты политизированы донельзя, и как-то сами собой у нас образовались политэмигрантские «среды», потом «пятницы»…

… и получилось так, как получилось. Не то чтобы великая неожиданность.

А вот что пилоты-африканеры с превеликим энтузиазмом влезут в политические споры, внеся в них довольно своеобразный оттенок религиозности, не ожидал никто. То-то будет радости Фольксрааду по возвращении…

В спорах, за отчаянным совершенно недостатком времени, почти не участвую, отчего едва ли не все почитают меня за своего, апеллируя иногда по очень странным вопросам. Благо, многочасовые свои беседы передают мне сжато, отчего я изрядно просветился по части политических течений и последних тенденций.

Метафизический мой хребет уже трещит от взваленных на себя дел, и в последнее время я всё чаще подумываю…

… как бы мне убраться подальше от всех этих постов?! Вплоть до того, что организовать красивую, яркую провокацию чужими руками, и хлопнуть напоследок дверью, вселив в сердца французов обиду на…

… не знаю пока точно, кого именно, но склоняюсь к Романовым. В последние недели газеты российской Империи стали позволять себе лишнего, переходя границы нашего негласного уговора. Никак, проснулся Царскосельский Суслик?

Думаю, недолго осталось до появления представителей Великих Князей, недовольных самим фактом моего существования, а пуще того – существования в Париже. Прекрасно понимаю, что столицу Франции они мнят едва ли не своей вотчиной, и какое может быть раздражение у «Семи пудов августейшего мяса», или другого представителя Дома Романовых, открывающего поутру парижскую газету, и видящего мою физиономию!