Василий Панфилов – Университеты (страница 37)

– … потом, лет через несколько, может и обтешусь, – принимаю от него здоровенную кружку кофе, и покосившись на катящееся к полуночи солнце, мысленно машу рукой на режим и прочее. Глоток…

– Опыта нет, Сань…

– А кого? – по жидовски спрашивает он.

– Да понимаю… за неимением лучшего, – киваю я, грея зазябшие почему-то руки о кружку.

– Почему же? – брат садится напротив, хрумкая яблоком, – ты вполне на своём месте. Де-факто тянул уже лямку, и хорошо. Другое дело – опыт, и возраст, эт да… доковыряться могут, штоб пальцем потом тыкать. Кому-никому ошибки и сойдут с рук, а тебя именно что в силу возраста могут попытаться заклевать.

– Заклевать не заплевать, – смеётся Адамусь.

– Эт да! – соглашается брат, – А так… ну, снимут… и што? Частным лицом станешь, но уже – прецедент! А?

– Если только в таком ключе, – соглашаюсь с ним, – разве что скандалы…

– И што? – не понимает Санька, – Не ты первый, не ты последний. Посмотри вон… да на южноамериканских дипломатов, вот уж где… ты на этом фоне – зайка беленький!

– Ну… да, – соглашаюсь с ним, и чувствую, как отпускает напряжение, – какая страна, такие и атташе!

В дверь постучали, прерывая смех, и Санька пошёл отворять.

– Мишкина, – с недоумением сказал он, доставая шляпу из распакованной коробки, – тут записка, погодь!

– Мишку… – сказал он неверяще, и снова опустил глаза в бумажку, – похитили?!

Глава 27

Душный омут горячечного забытия отпускал неохотно, протягивая свои липкие щупальца, и вновь утапливая в бредовых снах мятущееся сознание подростка. Вынырнув наконец, Мишка лежал несколько минут, не в силах различить явь от снов, и принимая диковатые реалии за продолжение галюциногенного бреда.

Высокий каменный потолок, едва различимый при тусклом, отдалённом источнике света, тяжко нависал над ложем, и будто бы даже дышал, отчего у Пономарёнка закружилась голова. Закрыв глаза, он снова провалился в сон, и перед его внутренним взором возникли сцены, полные болезненного, удушливого эротизма.

Пробудился от иссушающей гортань жажды, растрескавшей само нутро, и облизывая губы сухим языком, открыл наконец глаза…

… и снова закрыл, чтобы открыть их шире, щипая себя за ногу.

Реальность осталась всё такой же фантасмагоричной, и высокий каменный потолок не почудился в бреду. Благо, хоть пульсировать перестал…

Чувства просыпались медленно, будто нехотя, и Мишка медленно повернул голову в сторону источника света, находящегося за…

… решёткой?

– Однако… – просипел он, попытавшись сесть, что удалось ему лишь со второй попытки. Низкое каменное ложе с охапками соломы и мешковиной навевало дурные мысли.

«– Дочитался, – нехотя ворохнулась мысль, – подземелья Ллос, только антураж попроще и поплоше».

Потом мелькнула, да и тут же пропала, догадка о дурном розыгрыше.

– Узник замка Иф, – просипел подросток, с трудом водружая себя на подрагивающие ноги. Преодолевая дурноту, он двинулся изучать камеру, в которой оказался. Медленно, шаг за шагом, трогая шероховатые камни, подошёл наконец к решётке и уставился на толстые прутья, бездумно щёлкая по ним ногтем.

Так он и стоял, пока…

… не замёрзли босые ноги, и Мишка только сейчас осознал, что его зачем-то переодели в какое-то рубище с чужого плеча. Приняв это как факт, но не чувствуя ни малейшей эмоциональной окраски, он отошёл назад и присел на мешковину, поджав под себя босые ноги.

Полноценный разум возвращался медленно, и если бы не жажда, Мишка долго сидел бы в наркотическом оцепенении. Наконец, мозг опознал большой кувшин, стоящий чуть поодаль прямо на полу, и кряхтя, подросток снова поднялся и сделал несколько шагов, хватая сосуд.

– Вода? Вода… – поколебавшись чуть, он отбросил сомнения и припал к кувшину, не без труда приподняв его ослабевшими руками. Пил он долго, маленькими глотками, часто отдыхая и оглядывая камеру.

Живительная влага, напитав иссохший мозг, вернула ему способность размышлять. Помещение, в котором он находится, напомнило не тюремную камеру, а тупиковое ответвление в катакомбах, перегороженное решёткой под частную тюрьму, что навевало самые нехорошие мысли.

Оставив воду, Мишка обыскал камеру, и был вознаграждён старыми башмаками, растоптанными едва ли не гвардейцами Бонапарта, тут же натянув их на озябшие ноги. В углу нашлась тяжёлая деревянная бадья, прикрытая крышкой.

– Ага… – глубокомысленно сказал Пономарёнок, открыв её и заглядывая внутрь. Слабый химический запах показал ему, что бадью используют по назначению, а затем дезинфицируют, и стало быть…

Сознание его забуксовало, но всё ж таки пришло к выводу, что похищения людей поставлены на поток. А это – ой!

Сердце забилось чаще, разгоняя вязкую кровь и пробуждая мозг. Некстати начали всплывать воспоминания, и подросток глухо застонал, вспоминая женский смех, манящую улыбку и глаза, обещающие так много…

– На такой дешёвый трюк попался! – прошипел он василиском, сплёвывая горькую слюну, вязкой ниточкой повисшей на губе и налипшей на одежду.

– Та-ак… – выбросив из головы воспоминания, или вернее, отставив их на время, подросток вытер подбородок и подошёл к решётке, изучая внимательно как её саму, так и коридор. Прутья толстые и достаточно частые, чтобы не суметь просунуть даже голову. Щеколда массивная, к такой и с ломом не подступишься, а замок…

Он прищурился, пытаясь извернуться и как-то увидеть его, но втуне. Сплюнув ещё раз, и снова неудачно, Пономарёнок вернулся к наблюдениям, кусая сухие губы и растирая щёки, гоня кровь к голове.

Светильник в стороне, что-то вроде дешёвой, тускло чадящей лапмадки. Освещает пространство перед камерой, и предназначено явно не для узников, а для удобства тюремщиков. Не сразу разглядев сильно увеличенный резервуар для горючего, Мишка замер, прикидывая, сколько может тлеть такая лампадка при полной нагрузке?

По всему выходило, что много, и заминка лишь за фитилём, но эта проблема не из числа неразрешимых.

– Ага… стал быть, не хотят утруждаться, – констатировал он, вглядываясь и вслушиваясь в полумрак катакомб. В голову вкралась вялая надежда, что похитители прибудут не вдруг, и стало быть, можно, а значит и нужно, придумать что-то вот прямо сейчас!

Сознание услужливо подпихивало всякую ересь из любимых Санькой книжонок сыщицкого типа, герои которых претерпевают всякие приключения, выскальзывая из них самыми неестественными способами. Глупость, но…

… в голове возникла смеющаяся физиономия Егора, и Мишка начал перебирать ассоциативные цепочки, расхаживая по камере. Меряя её шагами, он считал их зачем-то, насчитав тридцать один шаг на пятнадцать, а цепочки никак не поддавались.

– Ловушка для надзирателя? – бубнил подросток, дёргая за длинную нить, торчащую из старого чесучевого пиджака, в который переодели его похитители. Но в камере, как назло, не было никаких ниш или булыжников, которые можно отковырять. Наматывая на палец нитку, он сел на низкие нары замер.

– Нитка, нитка… точно!

Лихорадочно вскочив, Мишка заметался по камере, пытаясь то руками намести пыль, а то отскабливая её от стен в полу пиджака. Ссыпав пыль около решётки, он вытащил несколько длинных нитей из пиджака, а потом, после короткого размышления, и из мешковины ложа.

– Сейчас… – наплескав чуть воды на пыль, и размешав её пальцем, подросток протянул нить через получившуюся кашицу, – абразив, говоришь? Ну-ка…

Преисполненный сомнения, он начал елозить нитью по решётке у самого пола. Потому как слова Егоровы, они слова и есть, а пробовать пока…

– Режет… – прошептал он неверяще, щупая пальцем процарапанную полоску. Пилить от себя было неудобно, но Мишка не обращал внимания на усталость и боль в мышцах, прерываясь лишь для того, чтобы хлебнуть воды, да сменить порвавшуюся нить. Да замирал иногда, прислушиваясь к беззвучию катакомб…

… и не зря. Услышав голоса, он рукой смахнул в сторону драгоценную абразивную грязь и метнулся на каменное ложе, едва ли не в последний момент успев поставить старые башмаки на место. Голоса стали громче, и…

– Живой? Эй, ты! – в коридоре свистнули оглушительно, и Мишка изобразил недавнее своё всплытие из омута, а поскольку было оно совсем недавно, то получилось достаточно достоверно. Похитителям, во всяком случае, хватило.

– Захочешь жрать – вот, найдёшь около решётки, – успокоено сказал хрипловатый голос. Потом оказалось, что голосов двое, и они несколько минут вели невнятную совершенно беседу, из которой до узника доносилась лишь часть слов.

Вопреки законам жанра, похитители не спешили выдавать в разговоре какие-то прозвища, имена лидера банды, заказчиков похищения и тому подобные штуки. Тухловатые реплики о бабах, выпивке, похмелье и драках, обычные для обитателей городского дна, вполне удовлетворённых своим положением.

Ни имён, ни кличек, ни даже физиономий подросток не увидел, опасаясь даже повернуть лицо в ту сторону, не то чтобы приближаться, пытаясь разглядеть что-то в круге полумрака.

Подёргав напоследок щеколду, похитители отпустили несколько язвительных реплик в Мишкину сторону, и наконец удалились. Выждав минут двадцать, он встал, отчаянно надеясь, что в ближайшие несколько часов посещений не будет.

Несколько жадных глотков из кувшина, и Пономарёнок снова взялся за работу, обрезая нитью не только металл, но и собственные пальцы. Бесконечно тянущиеся минуты, и нитка прорезала наконец прут.