Василий Панфилов – Старые недобрые времена 1 (страница 41)

— Ладно! — решил он наконец, — Доешь тогда, но смотри…

Он погрозил пальцем и тут же сунул в лицо руку, к которой понятливый холоп прижался губами, благодаря за милость.

Проводив барина и вернувшись, он, не торопясь подъедать ветчину, сделал себе кофе, раскурил трубку, и, усевшись в крохотном заднем дворике под старой шелковицей, принялся за чтение.

— Не помню, — констатировал он часом позже, закрыв «Современник», — вот недавно, казалось, экзамены сдавал, и… но нет. Вроде те же «Севастопольские рассказы», но не поручусь. Почему тогда…

Он не договорил, нахмурившись и погрузившись в раздумья. Ну… пусть мир не тот или уже не тот, но… всё ведь было совсем не так! В рассказах всё сурово, но как-то… гладко, что ли… лакировано.

— Патриотично, — нашёл он слово, — вот оно как… Нет, и так-то, наверное, тоже надо, тем более — война. Но неужели…

Не договорив, он отложил журнал, а потом, пожав плечами, сказал, как припечатал:

— Военкор!

… и больше он о Льве Николаевиче не думал.

— Всё ты… — выдавил сквозь стиснутые зубы Маркел Иванович, глядя на Ваньку с такой ненавистью, что, наверное, если бы не многолюдье вокруг, да притом с избытком чистой публики, то, верное дело, быть беде!

Но…

— Спасибо за науку, Маркел Иваныч, — сняв картуз, издевательским елейным тоном ответствовал попаданец, — Вот… отплатил чем смог!

Улыбнувшись ещё гаже, он выразительно посмотрел на плечи…

… теперь уже не унтера, а всего лишь ефрейтора! И казалось бы, мелочь… но офицером Маркел Иванович уже не сможет стать!

— Око за око, Маркел Иваныч, — одними губами сказал Ванька, улыбаясь очень сладко и отступая назад, не спуская глаз с врага, — око за око…

… ушёл.

Сперва — от бывшего унтера, а часом позже, ступив на палубу корабля вслед за хозяином, из Севастополя.

Глава 11

Оковы для Героя

Постепенно замедляя ход, состав начал въезжать в здание Николаевского[i] вокзала, запуская в него чадной угольной копоти, и, лязгая и скрежеща всеми многочисленными подвижными частями, затормозил наконец. Но вагоны и платформы позади паровоза остановились не сразу, подпихивая друг дружку вперёд и иногда опасно ёрзая боками, напоминая этакую металлическую гусеницу, приколотую булавкой к рельсам.

Внутри вокзала резко и едко пахнет углём, разогретым металлом, масла́ми и прочими запахами, которые в этом времени ассоциируются с прогрессом.

Народу на перроне совсем немного, и это почти сплошь те, кого принято называть «чистая публика», и, разумеется, слуги, которых считают не за людей, а за некие придатки, быть может, не вполне одушевлённые. Отношение, по крайней мере, соответствующее.

Скажи кто-нибудь добродушному почтенному помещику, выписывающему «Современник» и ратующему за парламентаризм, что рабство это зло. Что его же, помещика, соплеменники, которых он продаёт, покупает, насильно женит и отдаёт в солдаты, должны быть свободны…

… так он, пожалуй, не только удивится, но и возмутится. Будут речи о попрании Устоев, и, непременно, о неполной дееспособности крепостных, которые без надёжного хозяйского пригляда несомненно пропадут!

… а может, и не будет никаких речей, а просто взглянет искоса, да и пойдёт в привокзальный буфет, жахнет рюмку-другую, закусит хорошенько. А после пожалуется за картишками приятелям, что развелось, дескать, революционеров, и надобно бы их того… к ногтю!

Ванька, не дожидаясь полной остановки движения, соскочил с подножки багажного вагона, и, выцепив взглядом ждущего работы носильщика с номерной бляхой, повелительно взмахнул рукой, подзывая.

Рослый благообразный служитель типажа «ля мюжик натюрель», который удручающе часто встречается в лубке и представлениях людей, далёких от народа, но очень редко — собственно в народе, поспешил к нему с тележкой и с готовностью в глазах. Кадр проверенный, надёжный… ну так ведь и место — ого! Такие места выгрызаются с воем, с боем, передаются по наследству и указываются в завещаниях.

— Ну, прощеваться будем, Фрол Пролыч, — сунув полтину подошедшему проводнику, Ванька моментально погасил недовольство служителя, который, сменив гнев на милость, помог лакею вытащить из багажного вагона многочисленные чемоданы, саквояжи, коробки, свёртки и тюки, не без труда поместившиеся на тележку.

— Свидимся ещё, Фрол Пролыч, — приятно улыбнувшись, попрощался Ванька с проводником, махнул носильщику и поспешил к вагону, в котором путешествовал его хозяин.

Пока он шёл вдоль состава, ощущение чего-то не настоящего, игрушечности, не оставляло его.

Сам паровоз — низкий, приземистый, с открытой всем ветрам и дождям кабиной, выглядит невообразимо архаично, но стоит только перевести взгляд на вагоны, как становится совершенно очевидно, что паровоз — это вершина современного технического прогресса, её, так сказать, пик…

… если сравнивать.

А сравнивать, право слово, есть с чем! В одном составе прицеплены друг к другу и натуральные шарабаны, открытые всем ветрам и дождям, и фаэтоны, и вершина нынешнего прогресса — вагончик, будто взятый из третьесортного парка развлечений.

Каждый вагончик, он же, по сути, купе, отличается от соседних так, будто их вот так, разномастно, и собирали нарочно, для коллекции. Какая там стандартизация, какая унификация…

На одной из платформ стоит чьё-то ландо, перевозимое из Москвы в Петербург, на другой — огороженные примерно по пояс скамейки — так сейчас выглядит вагон третьего класса, на котором перевозят слуг, и, совсем пока редко, солдат.

Всё покрыто дорожной и угольной пылью, каким-то сором, побито градом и иссечено дождями так, что впечатление дешёвого балаганчика, полвека катающегося по провинции, только усиливается. Всё это, разумеется, не от небрежения, а скорее от неумения организовать должным образом процесс, от несовершенства путей, от незнания того, каким, собственно, должна быть каноническая железная дорога, ну и разумеется — от собственно материалов, очень далёких от стандартов двадцать первого века.

— С прибытием, батюшка, — отворив дверцу крытого вагончика «Берлинера», открывающуюся прямо на перрон, поприветствовал хозяина лакей, не забыв поклониться. Ловко подхватив саквояж, он помог спуститься сперва тяжело опёршемуся на него барину, а потом и его попутчицам.

Троица немолодых дам, с совершенно уксусными выражениями лиц, приведённых к ханжескому единообразию, сопровождают незамужнюю и совершенно затюканную племянницу, на лице которой, быть может даже миловидном, застыло страдальческое выражение.

И от дам, и от молодой девицы, и от Бориса Константиновича пахнет сейчас совершенно одинаково — потом, угольной пылью и резкой, совершенно ядовитой парфюмерией, призванной эти запахи заглушать. По мнению слуги, которое тот держит при себе, одеколоны и духи с этой задачей совершенно не справились, разве что внесли некие нотки, притом скорее тошнотные, нежели интересно-пикантные.

— Ну, слава Богу, — широко перекрестился Борис Константинович, ступив наконец на твёрдую почву, — отмучились!

В самом деле, путешествие по железной дороге в настоящее время совершенно мучительно! Всё пока одно к одному — и рельсы, много короче привычных попаданцу, и дрянные рессоры на вагонах, и собственно размер вагончиков, которых, в виду всего этого, мотает совершенно безбожно.

… хотя в повозках, да по российским дорогам, право слово, ещё хуже!

Некоторый, очень сомнительного толка, но всё ж таки комфорт, был только, пожалуй, во время речной части их путешествия, и это если не обращать внимания на тесноту, запахи, насекомых и крыс. Хотя и запахи, и насекомые, и грызуны не считаются сейчас чем-то очень уж досадным, тем более в дороге.

— Дамы… — чиновник, кряхтя, повернулся к женщинам, принявшись прощаться, уверяя, что поездка с ними была незабываемым впечатлением, и разумеется, очень… просто невообразимо приятной!

Ванька, зная уже хозяина достаточно хорошо, уловил в его словах толику не слишком скрываемого сарказма, но дамы, глубоко провинциальные и непривычные ни к комплиментам, ни к состоятельным мужчинам средних лет, которым они, по их мнению, могли бы составить счастье, принимали это за чистую монету, намекая на продолжение знакомства. Борис Константинович к намёкам оказался глух и слеп, и дамы, разочарованные, обронив несколько реплик, которые можно было бы оценить как не слишком лестные, удалились.

— Папа́! — послышалось… а нет, не послышалось! В самом деле, мальчишка, лет, может быть, десяти или одиннадцати, одетый, как и полагается одеваться сейчас в богатых дворянских семьях, вырвавшись из-под опеки экономки, бежит навстречу отцу тяжёлой откормленной рысцой.

Борис Константинович, сделав несколько шагов навстречу, распахнул свои объятия, и мальчишка влетел с разбегу в отцов живот, колыхнув и собственно живот, и отца, едва удержавшегося на ногах, не слишком твёрдых после длинной и сложной дороги.

— Папа́, я скучал! — счастливо обняв его, сказал мальчик, и заговорил быстро и обо всём, грассируя излишне тщательно.

' — The', — невольно улыбнулся попаданец, вспоминая школьные уроки, когда «англичанка» старой закалки, весьма дурно знающая английский, да и тот в «советском» варианте, напирала на the, добиваясь от них такого отчётливого произношения, какого не бывает у англоговорящих людей. Здесь, очевидно, история похожая…