Василий Панфилов – Старые недобрые времена 1 (страница 43)
— Ва-ань… — не обращая внимания на него, ноет мальчик, ёрзая на сиденье, пока лакей накидывает на него полость из медвежьей шкуры, — скажи батюшке, чтобы кучера мне купил, с экипажем!
— Всенепременно, — серьёзно кивает попаданец, усаживаясь рядом и старательно давя зевок — лёг он под утро, ибо барин изволил принимать гостей.
Героический лакей, с двумя медалями на расшитой золотом ливрее, умеющий вовремя поддакнуть, подлизнуть и вставить ремарку, придаёт севастопольским байкам Бориса Константиновича нужную достоверность, выпуклость и глубину. Героический у него хозяин…
— Вань, а ты…
Кивая почти машинально, попаданец отвернул лицо от ветра, уставившись на реку и машинально отмечая всё происходящее там. Бабы-портомойки возле проруби, выше по течению водовоз, набирающий черпаком на длинной ручке воду в деревянную бочку, и солдат…
… вот был, и нет, только шинель казённая возле проруби лежит[ii].
— Царствие небесное… — прикусив губу, перекрестился попаданец. Сколько таких было, и сколько ещё будет…
… и не будут их, самоубийц, отпевать попы, а унтера и командиры, довёдшие солдата до такого, не понесут никакого наказания.
Назад Ванька возвращался кружными путями, потому что нужно зайти в книжные магазины и осведомиться о новинках, составив для хозяина список. Не то чтобы он читает…
… но светская жизнь, она такая, предполагает хотя бы знание модных книжных новинок.
Читает в основном лакей, иногда вслух, а иногда, если барину недосуг или неинтересно, то просто пересказывает тому краткое содержание и выдаёт должным образом сформированное мнение. И не сказать, что это вот прям всё очень интересно…
Потом, после книжных магазинов и лавок, в редакцию, передать конверт, в котором, вернее всего, лежит компромат на кого-то с толикой денежной массы, долженствующей подтолкнуть представителей одной из древнейших профессий к нужному мнению. Иногда, вместе с конвертом, следует сказать несколько многозначительных слов, которые, сугубо по мнению Бориса Константиновича, будут понятны получателю, но совершенно непонятны — лакею.
Наивный… Огромный барский дом, переполненный дворнёй, которую держат за мебель, но, диво-дивное, у этой мебели есть уши, чтобы слышать, язык, чтобы говорить…
… и желание сплетничать, желание быть причастным к чему-то, хотя бы — к чужим тайнам!
— Ваше Высокородие[iii], — судорожно дёрнув шеей и разом вспотев, начал было спор Борис Константинович, — но это…
Хозяин кабинета поднял на него свои красноватые рептильи глаза, почти лишённые ресниц, и выразительно тронул папку с документами, от чего Борисов разом замолк, подавившись словами, эмоциями и воздухом.
— Ва-ва- ваше… — справился он наконец с речевым аппаратом, судорожно дёргая ворот сюртука, разом ставший тугим.
Нужные слова никак не находились, а глаза — красноватые, немигающие, не отпускают, мешая собраться с мыслями, лишая воли и мужества. Сколько это длилось, он не мог сказать при всём желании… Секунда? Вечность?
Выйдя из кабинета на неверных ногах, он, не обращая внимания на слова секретаря…
… и кажется, в приёмной был кто-то ещё?
Да, наверное, был, в таких приёмных всегда хватает народа, подчас очень разномастного и почти всегда — злого на язык, быстрого на сплетню и понимающего, про кого говорить можно, а про кого — только шёпотом под одеялом… но плевать! Сейчас на всё плевать… прочь, прочь!
Опомнился чиновник уже внизу, придержанный почтительным швейцаром за локоток, который, видя, что господин не в себе, раз уж собирается выйти на мороз в одном только мундире, позволил себе такую вольность.
Чуть позже, уже облачённый в подбитую мехом шинель, шагая по улице куда глаза глядят, Борис Константинович начал приходить в себя. Мысли всё ещё сумбурные, мятущиеся, перемежающиеся с ужасом от этого холодного взгляда, от понимания…
— Дьявол! — в голос ругнулся чиновник, и, взмахом руки подозвав извозчика, уселся в пролетку, накинув на себя тяжёлую медвежью полость.
— Так это… куда изволите, Ваше Высокоблагородие? — осторожно осведомился извозчик после нескольких минут ожидания.
— А⁈ — вскинулся Борис Константинович, мыслями пребывающий где-то очень далеко, — А, да… к Палкину! Гони!
Тронув вожжами рысака, начавшего неспешно перебирать копытами, извозчик, видя, что барин не в себе, поинтересовался опасливо:
— Так в Старопалкин или Новопалкин, ВашСиясь?
— В новый, — рассеянно ответил Борис Константинович, погружаясь в мрачные раздумья.
Доехав до ресторана, расположившегося на углу Невского и Литейного, чиновник, не глядя, выгреб из кармана какую-то мелочь и кинул извозчику, рассыпавшемуся в благодарностях. Мельком взглянув на оконный витраж, составленный из сцен «Собора Парижской Богоматери» Гюго, он, тяжело опираясь на трость, вошёл, не взглянув на услужливого швейцара, распахнувшего перед ним тяжёлые двери.
— Рады приветствовать вас, Борис Константинович, — с толикой фамильярности поприветствовал постоянного клиента подскочивший метрдотель, зажурчав словами, обволакивающими подсознание, дарящими покой и аппетитное предвкушение.
От предложенного кабинета чиновник несколько поспешно отказался, не то чтобы всерьёз опасаясь там увидеть там своего недавнего собеседника… но право слово, все эти тени по углам, ожидание…
К чему? Он уж здесь как-нибудь, среди людей…
… на свету.
Ел он жадно, много, а более всего — пил. С каждой рюмкой по чуть, по шажочку, отходит назад липкий страх, прежде не рассуждающий, какой-то инфернальный, и на смену ему пришло озлобление.
Пока ещё опасливое, с оглядкой, но вихрь эмоций начал раскручиваться в душе Бориса Константиновича, грозясь породить бурю!
— Всё одно к одному, — негромко, не забывая оглядываться и замолкать, если официанты проходят слишком близко, — одно к одному…
Сейчас вся эта невероятная удача, перевод из его захолустья в Петербург выглядит совершенно иначе! Сам ведь хлопотал, сам! Но…
— Кто бы это… — но список недоброжелателей, способных на такое, отнюдь не мал! Да что говорить, активен Борис Константинович, и место своё хотя и знает, но оценивает его повыше, чем хотелось бы окружающим!
— Шустовского принеси-ка, голубчик, — отвлёкшись от мыслей, велел он официанту, — да к нему сообрази что-нибудь!
— А может, и нет… — рассеянно проговорил он, когда официант отошёл, — может, здешние, петербургские щуки выжидают именно что карасиков, заплывших в их пруд? Может…
Закусив губу, он снова принялся перебирать список лиц, которым он переходил или мог перейти дорогу, да их покровителей, и получается длинно, но…
… пожалуй, всё ж таки нет!
Сейчас, вспоминая папочку и бумаги, показанные ему мельком, и некоторые детали поведения, он, отодвинув в сторону страх, может думать здраво. Есть некоторые моменты… и, например, почему мельком? Почему не показать человеку, что про него известно ВСЁ⁉ Почему мельком⁈
Чуть погодя, поймав себя на мысли, что начинает рассуждать вслух без особой оглядки на то, есть ли рядом официанты, он засобирался домой, и там, запершись в кабинете, продолжил думать. И пить.
— … в Севастополь бы тебя, сукина сына, — сжимал кулаки Борис Константинович, расхаживая по просторному кабинету на нетвёрдых ногах, — да на редуты на денёк!
Он сам уже, поверив в собственные же байки, искренне верит в недавнее героическое прошлое, где, разумеется, не ходил в штыковые атаки и не резался с под землёй с французскими сапёрами, но бывал, знаете ли, в переделках… Да-с! И под бомбами приходилось бывать, и пулям не кланялся… не то что этот, с рептильими глазами!
— Тебя бы под бомбами, под штыками хоть раз увидать! — ещё раз сказал, как выплюнул, военный чиновник, — Небось слаб в коленках! Легко этак вот… а ты попробуй, выгрызи своё, а⁈ А желающих-то сколько⁈ Не то что локтями, а…
Он замолк, опасаясь сказать вслух…
… потому что в углу померещилась тень, и, подхватив со стены кинжал, он решительно шагнул туда, выставив перед собой клинок, полосуя темноту и портьеру.
— Да тьфу ты… — тяжело дыша, он отбросил тяжёлую материю, намотавшуюся на руку, и, переложив клинок в левую руку, перекрестился истово, — В собственном же доме теней боюсь… докатился!
Но, чуть успокоившись, он как-то по-особому взглянул на клинок в руке и хмыкнул задумчиво.
— Снова, да? Зарекался ведь… но каков сукин сын! Все мы грешны, все! Но я-то хотя бы под пулями ходил, под бомбами, холерой только чудом не заболел! А этот… слаб в коленках небось, слаб! Всю жизнь в Петербурге, в кабинете…
— Х-ха! — выплюнул он, — да у меня даже лакей — убивец патентованный, а этот…
Он, битый жизнью и людьми, замолк, и высокий его лысеющий лоб собрался морщинами.
— Сперва узнать надо всё досконально, — постановил Борис Константинович чуть погодя, тяжело и веско роняя слова, — что он знает, да кто за ним стоит, да кому дорогу переходил, а там и…
Не договорив, он крутанул кинжал в руке и выронил оружие, расстроившись было, но почти тут же усмехнувшись, хищно и пьяно.
— У меня, х-ха… убивец есть! — невесть кому сообщил хозяин дома, пнув кинжал ногой куда-то в угол, — Вот и тово… поглядим ещё, чья возьмёт! А то ишь… чуть не половину нажитого захотел! Не по совести этак-то… и не по чину! Пободаемся!
— Ангард! — повелительно крикнул герр Майер, повелительно притопнув ногой, и Ванька, вытянув вперёд руку с клинком, замер в позиции, ожидая. Фехтмейстер же, встав сбоку от Льва, принялся инструктировать ученика, слушающего пруссака с явной неохотой.