Василий Панфилов – Старые недобрые времена 1 (страница 24)

… зато хорошо с бомбами, хотя и говорят, что сейчас затишье и чуть ли не курорт, а ещё, из-за проблем с водой и дровами, хорошо с холерой.

Но зато коллектив… он не то чтобы сильно лучше, но он, Ванька, здесь не опасный прецедент и потенциальный претендент на чьё-то место, а мальчишка, сопляк!

Отношение, конечно, далеко от уважительного, но и гнобления особого нет, по крайней мере, не больше, а скорее и поменьше, чем его деревенским годкам от взрослых мужиков.

Этакая дедовщина, хотя и обидная иногда, но зато и снисходительная, с учётом возраста, «сопливости» и невеликих подростковых кондиций, так что, в общем, терпимо. Если бы не Его Благородие… благо, господин поручик, пользуясь затишьем, на Бастионе появляется нечасто, занимаясь в городе хозяйственными вопросами, то бишь коротая время за игрой в карты, выпивкой и волочением за барышнями.

За минувшую неделю Ванька уже выучил, кто здесь есть кто, с именами, привычками, ну и, разумеется, с соседями! Были «проверки на пацана», с поправкой на время и место, попытки прогнуть его под себя от соседей, с великим лаем отражённые «дедами». И такого рода проверки, если он правильно понимает, будут постоянно, потому что, мать его, коллектив, да ещё и мужской, замкнутый… со всеми вытекающими.

И благо, что содомия в армии…

… или вернее, в их полку[i], не в чести.

По возвращению Захар принялся кашеварить, пытаясь из погрызенной жучками крупы, солонины третьей свежести, кусочка прогорклого сала и разного рода приправ, то бишь степных трав, пахнущих хоть сколько-нибудь духовито, соорудить на обед нечто приемлемое. Лакей крутится рядом, не столько даже помогая, сколько обмахивая ЧСВ солдата, гоняющего его без особого повода, а просто потому, что может!

— Эт-та что, — лязгнул голосом поручик Жидков, вынырнув из-за угла и едва не сбив замешкавшегося Ваньку.

— Виноват! — вскочил, не понимая вины, Захар, и ополченец, отставая на секунду, продублировал…

— Виноват! — зная уже по опыту, что солдат ты, или лакей, а всегда — виноват, даже если вины и нет никакой, и что лучше не спорить. Потом — да… потом можно не то чтобы оспорить, но перекрутить на обстоятельства и «не губи, батюшка-барин, душеньку мою грешную!», с обязательным валянием в ногах…

… но для этого момент нужно понимать и ловить, а не это вам всё!

— Знаю, что виноват, — жёстко усмехнулся Жидков, взглядом выдёргивая откуда-то унтера, и адресуя вопрос уже ему.

— Так значить, на хозяйстве оставлен солдат, по ранению! — бодро отрапортовал тот.

— Эт ладно… — кивнул поручик, явно сдерживая себя, — А этот-то что, тоже ранен? Какого…

Не сдерживая себя, он выругался, комкая от ярости слова и багровея лицом

— Так ополченец, Вашбродь, — не понял посыла унтер, одним коротким взглядом обещая попаданцу муки-мученические и весь диапазон челюстно-лицевой хирургии в ближайшем будущем, — куда его? Сырой совсем! В караул, согласно Устава, его никак, а остальное… учим, Вашбродь, учим!

Он выразительно потёр кулак, покосившись на Ваньку, и тот, уловив посыл, выразительно закивал, моментально синхронизировавшись с закивавшим же Захаром.

— Пока вот, — подвякнул солдат, — по хозяйству! Я, Ваше Благородие, из гошпиталя пораньше в родную часть, значица, и вот, хлопочу. А дрова принесть, или там воду, эт, дохтура говорят, нельзя пока, кишки все наружу вылезут. Вот ён и ето…

Натужившись лицом, Захар вспомнил выданное недавно попаданцем…

— Круглое таскать, квадратное катать!

Крутанув головой, Левицкий усмехнулся, понемножечку, кажется, отходя.

— Ладно… — протянул он, — необученный ополченец тот ещё подарочек, понимаю.

Унтер закивал со скорбным видом, и, раз уж Его Благородие в настроении, вставил свои пять копеек.

— Новобранца и то гоняют сколько, а это… — он махнул рукой и добавил:

— Да и некому его гонять, Вашбродь… и некогда! Вона- Маркел Иваныч мотанул головой в сторону низкого проёма, из которого пахло сырой землёй, порохом и опасностью, — все, почитай, спину в галереях рвут, супротив французских минёров, значит.

— В галереях… — голос Левицкого стал ниже на два тона разом, опустившись куда-то инфразвук, своим звучанием дробя попаданцу коленки.

— Так что же он, сукин сын… — начальственный палец тычется мало не в глаз ополченца, — не в галереях⁉ В караул нельзя согласно Устава, воевать необученный… а⁈ Почему…

Сложная матерная конструкция, обёрнутая морскими термина, вознеслась над Бастионом, и всё длилась, длилась…

… и длилась.

— Виноват! — с отчаянным видом вставил унтер, едва Сергей Александрович заглох, и начал пояснять:

— Негодящий он к таким работам, Ваше Благородие! Уж мы и так, и этак… минуточку в галерее, и прямо-падучая его бьёт, так пужается! По морде его, так он, паскуда, если там же, под землёй, а не на свету Божием, снова в падучую!

Ванька закивал отчаянно… да, да, так оно и есть! Чёрт его знает… может, было что-то в голове раньше, а может, появилось после сиденья в зинадане, в ожидании приговора? Но клаустрофобия у него оказалась совершенно отчаянная, невозможная…

Впрочем, в минных галереях, душных, высотой не больше метра, постоянно обваливающих, клаустрофобию может приобрести и совершенно здоровый дотоле человек, но повезло — Ваньке.

Левицкий ещё раз крутанул головой, не говоря ни слова. Над бастионом, кажется, нависло молчание, нарушавшееся только начавшимся обстрелом.

Одно из ядер упало сверху, метрах в пяти от них, и закрутилось, дымя искрящимся фитилём.

Попаданец, просмотревший, наверное, сотни фильмов о войне, знал, как действовать в таких случаях, и, упав плашмя, заполз за укрытие, прикрыв голову руками.

Он не видел, как Захар, разом сорвавшись с места, обжигая руки, погасил фитиль, а потом, для верности, закатил ядро в яму, от греха. Не видел он, и как поручик, дёрнувшийся было в сторону, тут же, озлившись невесть на что, дёрнул за ворот, и, сделал несколько шагов к ополченцу, вставил носок сапога ему в бок.

— С-сукин сын… — прошипел Его Благородие, — Встать! Встать, кому я говорю⁉

Ваньку подбросило, и лицо поручика оказалось перед его, и немигающие глаза Его Благородия уставились, гипнотизируя, в его…

— Трус? — спросил Левицкий, и сам же ответил, припечатывая, — Трус! Будем лечить!

— Унтер, — окликнул он Маркела Иваныча.

— Я-а! — истово протянул тот, материализуясь перед командиром.

— Этого… — взмах рукой в сторону ополченца, — на бруствер! Будем лечить. От трусости!

— Ну! — рявкает поручик, и Захар, в лице которого, кажется, не осталось ничего человеческого, упирает Ваньке штык под подбородок.

— Я-а… — попытался было сказать попаданец, не зная толком даже, что говорить…

… но штык проткнул кожу и…

… Ванька скосил глаза, глядя, как по лезвию течёт кровь. Его кровь…

— Наверх, — скомандовал поручик, и ополченец, подпираемый, подталкиваемый двумя штыками, полез на бруствер.

В голове никаких мыслей, а только страх, страх…

… и наконец он встал наверху, видя сверху и Четвёртый Бастион, и близкие, слишком близкие французские укрепления, и солдат с матросами, и…

Пуля сбила картуз, потом, чуть погодя, продырявила полу серого мундира… а потом французы перестали стрелять[ii]. Правда, Ванька осознал это сильно потом…

А пока он стоял, и стоял, и…

… потом ему разрешили сойти.

Подобрав картуз, попаданец, прежде чем надеть его на голову, некоторое время смотрел на отверстие, пробитое пулей аккурат у жестяной ополченческой крестообразной кокарды, на которой было выбито…

… «За Веру и Царя».

— Давай, с-сукин сын… — пыхтит сзади солдат, подпихивая рукояткой кирки, — што жы ты за зверь-улитка така, прости Господи!

Ванька же, согнувшись, скукожившись так, чтобы не задевать, по возможности, земляных стен галереи, не касаться головой осыпающегося потолка, на четвереньках ползёт вперёд, задыхаясь разом от ужаса и нехватки воздуха. К горлу то и дело подкатывает едкий ком, и сердце, кажется, колотится там же, в горле.

Разум генерирует такое, что лучше вообще не прибегать к его услугам, а просто вот ползти вперёд…

… потому что или так, или бруствер.

Его Благородие обещался сделать из ополченца настоящего солдата, или…

… и Ванька хорошо знает, что «Или» господин поручик непременно исполнит. Он, господин поручик, такой, человек Слова, настоящий русский офицер.

— С-сукин сын!

— Ага… — выдавливает из себя попаданец, проползая через узкий, грубой рубки, деревянный короб, скрепляющий развилку. Ещё чуть-чуть, ещё…

— Давай сюда! — чьи-то руки вырывают у него бурдюк с водой. Не видно ни черта, потому как ну какое там освещение, если и дышать-то воздуха нет⁈