Василий Панфилов – Старые недобрые времена 1 (страница 26)

Да и его благородие Обер-Крот, он же штабс-капитан Мельников, при всех своих несомненных достоинствах, очень самолюбив и упёрт. Он и старших-то офицеров порой слушает, наклонив голову и катая желваки, явно полагая, что есть два мнения — его, и неправильное, и куда там ополченцу со своим соваться…

— Давай сюды сидай! — повелительно приказал дядька Сильвестр, и Ванька поспешил к нему, удерживая миску со щами полой грязной рубахи.

Присев рядышком, и поставив горячую миску на подрагивающие колени, он начал хлебать, от усталости почти не чувствуя вкуса. Всё ж таки тяжеловато подростку работать наравне со взрослыми, сформировавшимися мужиками.

— С каждым днём всё хужей, — недовольно бубнит по соседству один из солдат, — одна жижка в миске, крупинка за крупинкой гоняются с дубинкой! Ни мясинки, ни жиринки! Ни черта, ети, скоро не будет, акромя водички солёной!

— По весне, бывалоча, и похуже приходилось, но ето на печи сидеть и на губах играть, а не робить хужей, чем во время пахоты! — поддержал его товарищ, и солдатская беседа потекла по наезженному пути, с обсуждением воров-интендантов.

После еды добрая половина солдат прилегла подремать, похрапывая не в такт и выводя носом сопливые рулады. Остальные, подходя иногда к висящему над угольями котлу с кипятком, черпают кружкой и возвращаются к товарищам, обсуждать насущное и животрепещущее.

— Заели… — прерывая разговор, пробубнил Захар, скидывая с себя рубаху и начав с ожесточением давить платяных вшей ногтями, и его примеру последовали остальные.

Ванька, не завшивевший ещё толком, начал было давить их, по примеру солдат, ногтями, но быстро пришёл к выводу, что это занятие можно ускорить. Подумав чуть, он нашёл кусок жести, согнул его, пробив трофейным штыком, и, продев в отверстия шомпол, приспособил над лучиной.

— Эко… — недоверчиво протянул Захар, видя, как вошь, брошенная Ванькой на эту импровизированную адскую сковороду, лопается от жара, но вскоре и он, и все остальные последовали его примеру.

— Грамота, она завсегда пользительна,-глубокомысленно заметил Сильвестр Петрович, оценивший высокотехнологичный девайс.

— Глянь! — перебил его один из солдат, — Жир топится! Ей-ей, жир! На моей кровушке паскуда отъелась! Ну ужо… я опосля сапоги этим жиром смажу, штоб воду не пропускали!

— Небось на всех хватит! — хохотнул повеселевший Антип, у которого от сырости или от чего ещё развилась ногтееда, и давить вшей ему было куда как сложней, чем остальным.

— На-ка вот… — достав кисет, он щедро угостил ополченца, — покури!

— Не иначе, Конец Света скоро, — с деланным испугом перекрестился один из солдат, — Антип табачком поделился!

Начались подколки и подначки, с разной степенью солёности, смысл которых попаданец не всегда понимает.

— А-а… Маркел Иваныч! — дядька Сильвестр радостно, как любимому родственнику, заулыбался навстречу степенно подошедшему унтеру, — Присаживайтесь, покалякайте с нами! Может, кипяточку? Захар с травками заварил, самое то кишки прополоскать, кипяточком-то, с травками!

Унтер, кивнув благосклонно, присел, и дядька, выплеснув кипяток из своей кружки, сунул её Ваньке,

— Давай, живо… — совсем другим тоном приказал он. Впрочем, лакея, с его-то дрессурой, учить не надо… так что и сбегал он шустро, и подал как надо, ему не привыкать.

С приходом начальства беседа приняла несколько другие, более интеллектуальные обороты. Ну… для солдатской среды интеллектуальные.

Попаданец, помалкивая в силу возраста и статуса, со своим мнением не лезет, но разговоры отслеживает чётко. Он помнит, что Маркел Иваныч служит уже двадцать лет, и до скрипа зубовного, до сорванных жил хочет выслужить офицерское звание. Это, собственно, и не секрет.

Выслуга и заслуги позволяют, но уровень образования не тянет… и сильно. Экзаменаторы в подобных случаях, разумеется, лояльны, порой до анекдотичности, но случиться может всякое.

Ну и понимать надо, что после войны, когда будут награждать героев оной, проскочить не то чтобы просто, но всё ж таки сильно проще, а вот потом… потом сильно не факт!

От этого простого понимания и без того тяжёлый характер унтера портится, и он, паскуда злобная, зверится на подчинённых, пытаясь выслужиться хотя бы за счёт усердия.

Прикусывая трубку, чтобы не кусать губы, Ванька отслеживает разговор…

… но не особо отслеживается.

Вставить, что он вообще-то не просто грамотный, но выученный на камердинера и домашнего учителя, это надо как бы исподволь, невзначай, ни в коем случае не предлагая свои услуги.

Это солдату можно было бы напрямую предложить, а с унтером, ети его в качель, политес соблюдать надо!

С одной стороны — начальство, которое свой характер имеет, и которому претит быть должным нижнему чину, да ещё и какому-то ополченцу.

С другой — собственно ополченец, который хочет на этом поиметь… хотя бы хорошее… нормальное отношение со стороны унтера.

Грань здесь тонка, и все уже всё, кажется, понимают, но Ванька не хочет вовсе уж прогибаться, не имея от этого ни малейшего профита, а Маркел Иваныч, соответственно, хочет ровно наоборот.

А пока…

— Да, погонял бы ты его, Сильвестр, — отхлебнув из кружки, сказал унтер, — а то не солдат, а чёрт те што! Нет уж! Если ты мне вверен, так изволь соответствовать! Я тебя, сукина сына, представлю…

— … носок, носок тяни, сукин сын! — благодушно покрикивает унтер, держа в одной руке кружку с кипятком, а в другой трубку, — Держи ногу, держи, сукин сын…

Замерев с поднятой ногой, Ванька держал, потому что… а куда он, собственно, денется?

Держал, и шагал, и выполнял разного рода экзерсисы с ружьём, притом, для пущей обидности и подчёркивания его, Ванькиного, неполноценного положения, поломанным, из трофейных.

— Вот пусть пока со сломанным и походит, — приказал Маркел Иваныч, — и не жалей его, Сильвестр! Есть коли свободное время, так гоняй его, и смотри, проверять буду! Если что…

Он без лишних слов покачал перед носом дядьки увесистым кулаком, на что тот только вильнул глазами в сторону подопечного, и Ваньке без всяких слов стало понятно, что он попал… и в который уже раз пожалел, что высунулся! Ну какая к чёрту, учёба грамоте, какой политес!

Что уж там он сделал не так… да и сделал ли? Может быть, малограмотный унтер просто озлился от того, что какой-то мальчишка, ополченец, раб, превосходит его хоть в чём-то?

Во рту стало кисло, и попаданец пообещал себе, что станет — как все, потому что… ну его к чёрту!

— … занимался рукоблудием, — согнувшись под епитрахилью, Ванька перечисляет грехи, собрав в кучу все те грехи и грешки, нормальные для молодого парня пубертатного возраста. Онанизм, гневливость…

… впрочем, на онанизме обычно его скороговорка спотыкается, и священник, перебив, начинает выяснять подробности — как, да о чём думал, да…

В общем, попаданец даже думать не хочет, за каким чёртом священнику это вот всё. Но иеромонаха интересует плотское, и, по службе, ненадлежащие мысли в сторону начальства.

Иногда его подмывает выдать святому отцу что-нибудь этакое, в лучшем немецком стиле, но останавливает не столько даже данное самому себе обещание быть как все, сколько опаска за то, что у монаха взыграет плотское, и он (не дай Бог!) затриггерится на Ваньку.

Не факт, что священник захочет перейти от мыслей к телу, но проверять как-то не тянет… да и повышенное внимание от святого отца, оно ему надо?

— Гневился ли на начальство? — святой отец наконец-то перешёл следующему вопросу.

— Гневился, отче… — согласился ополченец, зная, что отрицательному ответу иеромонах не поверит. Но и рассказывать ему настоящее…

… он часто представляет, а иногда и видит во сне, как во время боя пробегает мимо Его Благородия, лежащего со штыком в животе, и как бы не замечая в горячке боя, наступает на живот… с размаху!

Сколько раз он думал о таком…

… бил штыком в спину при атаке, наступал на живот или горло, стрелял, непременно в лицо, валил на землю и бил… бил так, что ненавистная физиономия кровавилась, расползаясь в лоскуты, в пыль, в ничто!

Менялись только декорации да рожи, и иногда это был поручик Левицкий, иногда Маркел Иваныч… а иногда и кто-то из солдат, хотя последнее много реже.

Неизменной была только пульсирующая в голове ненависть, искреннее, истовое, почти молитвенное желание смерти, и… с некоторых пор — смерти со всеми чадами и домочадцами. Сдохните, твари! Все, все… никого не жаль!

… но этого он, разумеется, не рассказывает, памятуя о том, что РПЦ — это казённая структура, встроенная в Государство Российское так, что и не отодрать! И что священники, монахи, дьяки и все прочие — не Отцы Духовные[iv], а скорее тюремные надзиратели в огромном лагере строгого режима, который называется Российская Империя.

Отходили, крестясь, лица у солдат праздничные, просветлённые.

Попаданец знает наверняка из разговоров и оговорок, что к Церкви очень и очень многие относятся далеко не столь восторженно и истово, как принято считать. Воцерковлённость, она в прямом смысле из-под палки, но, тем не менее, и служба, и исповедь, и причастие для большинства всё ж таки очень значимы.

Вера их не столько христианская, сколько крестьянская, так густо порой переплетена с язычеством, что и не различить. А скабрезных, презрительных пословиц и поговорок о духовенстве в народе столько, что нетрудно понять, что он, народ, разделяет собственно духовенство, и Бога.