Василий Панфилов – Старые недобрые времена 1 (страница 13)

В голове звенящая пустота и безнадежность, и понимание, что лучше, по крайней мере, в ближайшее время, не будет.

— У семи нянек дитя без глазу, — пробормотал он, сделав новый глоток. Понимание, как именно работает имперский бюрократический аппарат, он имеет самое смутное. Но понять, что для него лично, раба, оставшегося временно без хозяина, эта самая бюрократия не сулит ничего хорошего, нетрудно. Это чего-то толкового от них ждать не приходится, а вот нагадить, это они от всей души!

Он, Ванька — раб, имущество, и к тому же — бесхозное. А это… это открывает интересные возможности, и очень не факт, что для него!

— Но — ладно, — выдохнул он, обещаясь неведом кому, — это мы ещё посмотрим, кто кого!

Чуть помедлив, достал из кармана трубку. Он пусть и не часто, но курит, как курят здесь все, наверное, мужчины с самого малолетства, не считая, пожалуй, только староверов. Набив её табаком и раскурив, продолжил пить, глядя на море и вслушиваясь в доносящиеся до него звуки гульбы.

— Никак сбегать успели? — вяло удивился он, — Не… наверное, были запасы, а вот теперь и повод есть, и наказывать никто не будет. Да и чёрт с ними…

Послушав так некоторое время и убедившись, что его никто не собирается беспокоить, Ванька принялся методично напиваться, чувствуя, как его отпускает, будто ослабляется туго закрученная пружина где-то внутри. Сколько он так просидел, Бог весть, но допив вино и швырнув пустую бутылку в камни, он, ступая не слишком твёрдо, вернулся назад.

— Ага… — кривовато усмехнулся он, заметив, что несессер с посудой снова поредел.

— Ну и чёрт с ним, — невесть кому сказан Ванька, а потом сделал то, ради чего, собственно, и зашёл в домик.

Достав из кармана смародёренные деньги, он небрежно распихал их назад, по карманам покойного, не слишком беспокоясь тому, что солдаты, быть может, вернутся ещё раз, и обчистят покойного. А потом, подойдя к убитому, он постоял, чуть качаясь, над ним…

… и плюнул ему в лицо. От всей души!

[i] Распространённая практика в те времена.

[ii] Ганимед — возлюбленный Зевса, его виночерпий на Олимпийских пирах, и символ однополой любви.

Глава 4

Уроки патриотизма

Проснувшись поутру с замечательно выраженным похмельным синдромом, Ванька скинул с себя ветхую солдатскую шинель, заменяющую ему одеяло, и сел на топчане, зябко поведя плечами и чихнув. Шмыгнув носом, он накинул шинель на плечи, сунул босые ноги в опорки, и кряхтя, как столетний дед, прошаркал на зады домика, посетив нужник с дружественным визитом.

— Зараза… — негромко выдохнул он, покидая ретирадное место так быстро, как только мог, едва успев подхватить соскользнувшую с плеч шинель и отмахиваясь от мух, решивших проводить дорогого гостя.

Продолжать мысль вслух, а тем более, дополнять её ностальгическими воспоминаниями о туалете со смывом, пусть даже общественном, общажном, Ванька не стал. Учёный…

Ещё не рассвело, но квартирующие неподалёку солдаты уже начали просыпаться, густо заполняя пространство своими персонами и ядрёным матерком, с уханьем, аханьем, и другими возгласами разной степени эмоциональности и развязности.

— Дети очень старшего возраста, — прислушавшись, хрипловато констатировал попаданец, отнюдь не испытывая умиления, — Родителей дома нет, вот они и…

Не договорив, он зевнул, широко, со слезами на глазах, так, что ещё чуть, и челюсть пришлось бы вставлять. Отзевавшись, потерял мысль, и, поглядев ещё раз в сторону солдат, решил не будить лихо.

Солдатушки… в общем, бравы ребятушки в прокрустово ложе пропаганды, притом хоть здешней, хоть в будущем, впихиваться не желают. Бравые орлы, чьи жёны, как известно, пушки заряжёны, а сёстры — сабли востры, защитники Отечества и Et Cetera[i], не спешат умирать ни за Царя, ни за Отечество, да и соответствовать ожиданиям наивных восторженных обывателей тоже не торопятся.

Глубоко в эту среду, попахивающую портянками, махрой и перегаром, попаданец старается не то чтобы не лезть, но даже и не думать в ту сторону. Но, увы, приходится, эта солдатская среда, с её дремучестью и портяночной маскулинностью, она вокруг, и желание или нежелание, оно в данном случае особой роли не играет.

Здесь дедовщина и уставщина разом, и… перечислять можно долго, и ничего из перечисленного попаданца решительно не устраивает…

… но и не удивляет.

Да и чему удивляться, если в Советской, а позже Российской армии не смогли изжить такого рода вещи, когда, казалось бы, и желание есть, и народ в армии грамотный, и служат всего ничего? Вопрос, разумеется, скорее риторический, но всё же…

В общем, с поправкой на сроки службы, среду и эпоху, картинка, по мнению попаданца, получается так себе. Не глянцевая.

Но — защитники… какие уж есть. Соответствующие государству.

Есть, разумеется, и героизм, и самопожертвование, и честь мундира, и все прочие вещи. Но и обратная сторона медали, она тоже есть, и Ванька, так уж вышло, чаще видит обратную.

— Едут! — донёс солдатский телеграф, и унтер, рявкая и щедро раздавая зуботычины, потея от волнения и злясь, начал наводить порядок среди похмельных подчинённых.

Вскоре возле расположения остановилась повозка, с которой, страдальчески морщась и припадая на левую ногу, сошёл немолодой сутуловатый капитан с массивной тростью. Унтер, пуча глаза, уже начал было открывать рот, но офицер заткнул его на полувздохе, небрежным движением руки в белой перчатке.

Ванька, стоящий возле домика, поймав внимание капитана, вытянулся на свой, лакейский лад. Дождавшись, пока капитан подойдёт, слуга предупредительно открыл перед ним дверь, склонившись в поклоне, и, выждав положенное время, зашёл вслед. За ними с неловким топотанием и кхеканьем влез унтер, остановившись у входа и преданно обгладывая офицерскую спину собачьими глазами.

— Н-да… — протянул капитан, оценив обстановку домика, и в этом «Н-да» было вложено очень многое…

Подойдя к телу, он качнул торчащее из глазницы стекло и вытащил его, оставив в голове изрядную его часть.

— Н-да… — ещё раз сказал он, а потом, внезапно, несмотря на хромоту, оказавшись рядом с лакеем, очень ловко и очень больно зарядил ему в ухо. У Ваньки, разом от боли, но больше, пожалуй, от внезапно накатившего страха, чуть ноги не отнялись…

— Что же ты, скотина… — змеёй зашипел капитан, схватив его за пострадавший орган, — господина своего не обиходил после смерти?

Облегчение, какое испытал парень, словами передать сложно…

— Так-с… — выдавил он, вспоминая нужное, — виноват-с, вашество… но в книжках про сыщиков завсегда пишут, что эти… улики для полиции нужны! И…

— Экий болван! — чувством произнёс капитан, послушав его и заткнув ещё одним ударом по уху, но в этот раз скорее символическим, — Вот она, грамотность для низших классов…

Остановив свой взгляд на открытом походном несессере, в котором недостаток приборов прямо-таки вопиял к небу, капитан повернулся к Ваньке, выразительно вздёргивая бровь.

— Так это… и была недостача прежде, вашество, — но крохотная пауза и короткий взгляд, вильнувший в сторону унтера, сказал капитану всё нужное.

— Была, — усмехнулся тот, как могла бы усмехнуться змея, — ну-ну…

Проводить расследование, карать и уличать, капитан, впрочем, не стал. А уж была ли эта пресловутая, своеобразно понимаемая честь мундира, или нежелание утруждаться, или…

Обошлось, ну да и ладно! Ко всеобщему облегчению.

Пятнадцать минут спустя за телом приехала чуть запоздавшая госпитальная повозка, и поручика без особого пиетета положили на голые, пропитанные протухшей кровью и густо провонявшие мертвечиной доски. В занозистых щелях меж ними виднеются застрявшие нитки и клочки одежды, оставшиеся от мертвецов, и…

… приглядываться слишком тщательно, а тем более задумываться, Ванька побоялся. Эмоции, прежде замороженные, будто начали оттаивать, а проверять уровень выдержки и брезгливости он благоразумно не стал. Во избежание.

— Все там будем, — равнодушно, и очевидно, заученно, бездумно, сообщил многоопытный санитар, доставая тощий кисет и озабоченно заглядывая в его недра. Он уже настолько сжился, стерпелся и с запахами, и с неказистой своей жизнью, что душа его заскорузла и очерствела, и своё бытие, спроси его кто о том, он, вернее всего, нашёл бы вполне сносным.

— Табачком, што ли, угости! — потребовал он после короткой паузы, очевидно рассерженный на непонятливость лакея.

Ванька скупо отмерил, и сам, в свою очередь, набил трубку, как бы предлагая беседу. Проводив завистливыми глазами повозку капитана, куда денщик загрузил описанное имущество, санитар кхекнул и закурил, отчего его ещё молодое, но уже потёртое, истраченное лицо, разгладилось от удовольствия.

— А что, добрый барин был? — начал он разговор, снисходя до Ваньки с высоты своего, без сомнения завидного, положения.

— Ну… — лакей неопределённо пожал узкими костлявыми плечами, зная уже, что всё им сказанное будет растиражировано так широко, как это только возможно, — барин как барин.

— Да-а… — глубокомысленно щурясь, покивал санитар, прекрасно понимая несказанное, и додумывая, в меру своей фантазии и жизненного опыта до понятного ему, — ну, хоть так! Сичас на кладбище, отпоют твово барина, а там и в штаб, в расположение, значит.

— Ты ето… тово! — посуровев, он погрозил пальцем, — Не вздумай! Военное положение, понимать надобно! Быстро… тово, куда повыше определят.