Василий Панфилов – Старые недобрые времена 1 (страница 15)

Докурив, Ванька ощутил яркий позыв посетить нужник, и, быстро выколотив трубку о поизносившийся каблук, заспешил туда, куда даже цари ходят пешком.

— Куды прёшь, деревенщина? — остановил его резкий возглас немолодого солдата, вскинувшегося навстречу пусть и без ружья с примкнутым штыком, но с видом таким решительным, что ясно без слов — этот в морду может дать, как здрасте, притом, судя по всему, полагая, что имеет на то полное право!

— Не видишь, что ли, — воинственно продолжил служивый, — для господ это! Вона туда ступай!

Жест, которым он указал направление, да и поза, были таковы, что окажись здесь художник, он бы, пожалуй, тотчас сделал бы набросок «Изгнание из Рая», где служивый воплотился бы в карающего ангела.

' — Сегрегация' — мелькнуло в голове у попаданца, но больше мыслей не было, кроме одной — успеет он, или нет…

… успел. Да и новый нужник, выстроенный для подлого солдатского сословия, оказался по нынешним временам вполне сносным. По крайней мере, в нём убрано, присыпано известью, и даже (!) для известной надобности лежат газеты.

— Ух ты! — восхитился попаданец, давным-давно лишённый доступа к печатному слову, даже забыв ненадолго, зачем же он, собственно, посетил сие богоугодное заведение, — Свежая пресса!

Мероприятие из низменного и тривильного стало культурным, схожим, пожалуй, с посещением театра в былое время, никак не меньше! Некая лёгкая дрожь, внутренний трепет и ощущение приобщения к прекрасному…

Пресса, впрочем, оказалась не слишком свежей, а вернее даже — очень несвежей, и отчасти — иностранной. Каким образом сюда попали старые французские и английские газеты, попаданец задумываться не стал, и, чуть задержавшись, изрядно ополовинил запасы, имея в виду и жажду печатного слова, и вторичное назначение газет на будущее.

Полагая, что бдительный служивый может сагриться на попытку похищения ценного ресурса, попаданец запихнул сокровища под рубаху, выскользнув наружу с самым невинным видом. Обошлось…

Пройдясь по набережной, покрутившись среди спешащих по своим делам солдат и матросов, пройдясь средь чистой публики, Ванька выцепил глазом жоховатого торгаша, и после короткого, но яростного торга, заполненного божбой, клятвами, демонстративным уходом прочь и тому подобными вещами, оказался обладателем четырёх матросских галет и небольшого, грамм на пятьдесят, кусочка пожелтевшего сала. Взамен торгаш получил малахитовое пресс-папье довольно-таки тонкой работы, за которое где-нибудь в Петербурге можно было бы выручить, пожалуй, рублей двести!

Впрочем, цены на продукты в осажденном городе и так-то усвистели куда-то в заоблачные выси, а вот на вещи, напротив, скукожились.

Ворча для порядку, но на деле вполне довольный сделкой, Ванька, припрятав еду поглубже в недра изрядно износившегося сюртука, поспешил прочь. Иные барышни, да и молодки, бросали на смазливого паренька заинтересованные взгляды, и, пожалуй…

… но попаданец эти возможности не видел, и, наверное, не хотел видеть, отчаянно стесняясь и своего рабского положения, и заношенного сюртука и всего того, что для этого времени не является чем-то таким уж страшным.

Поколебавшись, прятаться на задах домов с провизией он не стал, имея не самый приятный опыт. Спустившись вниз, уселся на одной из ступенек у самого моря — так, что даже редкие брызги долетали. Достав галёту, завернул её в чистую тряпочку, после чего, при помощи заранее подобранного камня, разломал на несколько кусков.

Твёрдости эти изделия Романовского ВПК прямо-таки необыкновенной, и то, что галетами, при некоторой сноровке, действительно можно забивать гвозди, попаданец убедился на собственном опыте. Вкус… ну, соответствующий, потому как, какой там вкус, если главное в таком изделии — длительный срок хранения…

Но это, чёрт подери, еда! Калории! Поэтому, положив за щеку кусочек галеты, Ванька, желая полностью насладиться неким подобием выходного дня, достал газеты, принявшись за чтение.

Последние месяцы, в силу разных причин, доступа именно что к прессе у него было. А составить собственное мнение о происходящем в стране и мире, опираясь на многажды перевранные слухи в людской и высокие патриотические разговоры бар, имеющие подчас очень мало пересечений с реальностью, сложно.

Да и в голове попаданца первое время царил такой сумбур, что он подчас путался в словах и действиях, за что и огребал. Какой уж там анализ…

Развернув пыльную, несколько пожелтевшую уже «Северную пчелу» за прошлый, 1854 год, он принялся неторопливо читать, стараясь, по давней привычке двадцать первого века, не бегать глазами по диагонали. А с чувством, с толком, наслаждаясь каждым абзацем…

'Величие, могущество, усовершенствования по части администрации, народного просвещения, промышленности и земледелия, и главное ненарушимое спокойствие России и отчуждение ее от всех превратных идей Запада, возбудили зависть в коварных поджигателях твердой земли Европы…

…Вот настоящая причина войны, которую Франция и Англия объявили России, будто бы вступаясь за права Турции, которых Россия и не думала нарушать'

Ванька скептически захмыкал, но, ужё наученный опытом, комментировать вслух прочитанное не стал, хотя аж свербит. Но ни старый матрос с белоголовым внуком, ни барышня из мещан, ни, тем более, компания молодых офицеров неподалёку, его просто не поймут.

Негромко, меж собой, порой говорят, по его лакейскому опыту, куда как вольнодумно и революционно, но среди людей незнакомых таятся. Да и обывателей, истово верящих печатному слову, наполненных охранительским рвением по самую маковку, предостаточно, и как бы, пожалуй, не больше, чем вольнодумцев.

А в осаждённом городе, да в военное время… в общем, не стоит оно того, в разговоры вступать.

«Русский инвалид», рупор Военного Министерства, рассказывал о небывалых потерях противника.

'Благодаря морозам, значительно ускорившим подвоз военных запасов через степь, у нас теперь в них большое изобилие[ii].… Напротив, мы знаем через наших ловких лазутчиков, что положение союзников становится хуже с каждым днем. Турецкие палатки не защищают их от морозов, богатые подарки, привозимые из Франции и Англии, не могут разогнать общего уныния и число больных возрастает ежедневно.…

По верным сведениям, вся английская армия в Крыму, включая здоровых и больных, состоит из 6 тыс. чел. От начала похода до сего времени [февраля 1855] англичане потеряли убитыми, ранеными и заболевшими 45 тыс. чел. Английская кавалерия уменьшилась до нескольких сот человек, которые почти без лошадей'.

В другом номере «Русского инвалида» писали:

«По показанию перебежчиков, потери в английских войсках столь значительны, что траншейные караулы содержатся одними французами».

Попытавшись вспомнить, слышал ли он хотя бы о перебежчиках в осаждённый Севастополь, и так ничего и не вспомнив, продолжил читать, наливаясь скепсисом.

Западные страны, согласно «Инвалиду», со дня на день ждало банкротство, и во Франции для снабжения бедных организовывали столовые.

«Префекты, чтобы ободрить рабочих, садятся за их скудные столы и разделяют с ними спартанские яства. В ходу конина, и гастрономы доказывают, что это мясо едва ли не лучше мяса фазана или дикой козы»

Дочитав, тем не менее, всё до последней строчки, Ванька принялся за иностранную прессу, где тоже хватало… всякого. Но главное, что он вычленил для себя…

… так это то, что войну, оказывается, начала Россия!

Школу он закончил сравнительно недавно, и историю, по крайней мере школьного уровня, помнил неплохо. Но то ли учебники были неполные, то ли, быть может трактовка…

Однако же и в иностранной прессе, и в русской, хотя в последней несколько косвенно, говорилось о требованиях Российской Империи к империи Османской о протекторате над всеми православными подданными последней. Ну и над Иерусалимом…

… и когда Стамбул отказал, Россия ввела войска в Молдавию и Валахию.

Как к этому относиться, Ванька не понял…

… и не понял так же, стоит ли искать аналогии, или это всё-таки другое…

Патриотизм, и родственные, какие-то даже племенные чувства, кричали о том, что надо защищать своих, и что славяне, любые славяне, безусловно свои!

А с другой стороны, и Молдавия, и Валахия, и Болгария — это, согласно международному праву, территория Османской Империи! И народы, жаждущие свободы, это сепаратисты…

… или всё-таки борцы за свободу и право наций на самоопределение⁈

Потому что турки… ну, это всё-таки турки, и, наверное, другое…

На газету капнуло что-то красное, и, попаданец, пытаясь остановить кровотечение из носа, с каким-то облегчением решил, что это всё-таки другой мир! И точка!

Документы о продаже Иван Ильич подписывал с каким-то странным, болезненным удовольствием, передавая все права на родовое имение человеку, вылезшему из грязи, из откупщиков[iii], происхождения самого сомнительного, едва ли не подлого, чуть ли не из жидов.

С того самого момента, как он прочитал дневник отца, всё нежное отношение к поместью, к детству, ко всему былому, переменилось в единый миг. Прошлое, казавшееся вполне счастливым, будто разом стало прогорклым, фальшивым, каким-то нечистым. Поместье, да и едва ли не все упоминания прошлого, стали жечь душу, выворачивая наизнанку решительно всё.