Василий Панфилов – Отрочество (страница 21)
– Ну…
– Соглашайтесь! Я вам даже так скажу – бегите впереди паровоза, и не сворачивайте! Потому как это – серьёзно! Ви таки представьте, как зацепит это не только вас, а? А ви таки первый, шо уже история и строчки.
– Та-ак, – подался вперёд тёти Песин родич, превращаясь в большое метафизическое ухо, изрядно волосатое и пахнущее чесноком.
– Одним интересно играть, другим смотреть. И национальная гордость! Значица, што? Будут команды! Сперва сикилявочные, пока взрослые люди присматриваются и решаются, потом и посерьёзней. А это уже деньги! Инфраструктура, понимаете? А ещё майки, штаны, бутсы футбольные. И вы, весь такой уже меценат и в истории!
– Если уж на этом нет, – я откидываюсь назад, разводя руками, – то даже и не знаю!
– Ага… – он вскочил, забегав по комнатушке, – где там ваши имена от Песи? Так, так…
– Этого, – жёлтый ноготь прошёл по списку, – вычёркивайте! Вычёркивайте, я вам говорю! Такое себе человек, шо и не слишком плохой, но очень всё под себя. За надом или нет, не важно, характер такой.
– Этот…
Вышел от Абрама Моисеевича чуть не через два часа, взмыленный как после бани. Зато и всё! Решено.
Торговец сам за рукав притаскивал кого надо, и не ходить! Мозги, правда, выели знатно.
В итоге, не выходя из комнаты, еврейский вопрос в футболе я таки решил, став заодно членом-соревнователем[20] спортивного общества, не имеющего пока названия и чотко прописанных функций.
Покинув Абрама Моисеевича, добрёл до скверика, и некоторое время отсиживался там на лавочке, задрав голову к солнцу, прикрывшемуся кружевным редким облаком, растянувшемся по небосводу модной шалью. Тёплышко без жары, и ветерок такой, самую чуточку с прохладцем. Самое оно то, когда ты одет для визита, а не для побегать оборванцем, со всем мальчишеским удобством.
Отдыхал физически от морально, глядя на расчирикавшихся воробьёв, устроивших купание в пыли. Гомонят наперебой, очередь организовали, перья пушат. Желторотые слётки рты с раскрытыми ртами жратаньки просят, хвостика трясут.
Если бы не тётя Песя…
Язык весь переломал впополаме с мозгами! Я так-то вполне себе на идише могу, да и язык подстроить под одесский с молдаванским акцентом ни разу совсем не сложно. Машинально даже немножечко, сам того не замечая. Когда промеж людей живёшь, оно само на язык и в голову ложится.
А тут сплошное ой и местечковость во всей красе. Хрен бы с ним, но – мать её – психология! Когда тебе тринадцать, приходится использовать иногда любые уловки, в том числе подстраиваться под манеры и речь не самого приятного собеседника. Доверительность ети!
С тяжким вздохом вусмерть уставшего человека поднялся. Пора к грекам…
– ... Калимэра[21], господин Мавроматис! – нацепив улыбку, толкаю дверь лавки, – Ти канете[22]?
– Калимэра! – отзеркалил мужчина, затараторив што-то на греческом, который я понимаю через слово, но даже и самому удивительно, што вообще понимаю, – Георгий, да? Друг Косты мой друг!
Изрядно щербатая, но искренняя улыбка, и потянутая навстречу худая рука, с характерными мозолями от многолетней привычки к холодному оружию. Внутри парочка то ли покупателей, то ли забредших на поговорить знакомцев, с любопытством уставившихся на меня.
– Рад видеть тебя, друг мой! – перешёл он на русский, жестом предлагая отойти от входа, – Что привело тебя ко мне в этот прекрасный день?
– Возможность принести в Одессу частицу Эллады, – улыбаюсь ему.
– И как вы это видите? – в глазах ни капли снисходительности взрослого к ребёнку. Немножечко пафоса, но это многим грекам свойственно.
– Как крохотную частицу Олимпийского огня, пронесённого сквозь века, – предложенный тон, – небольшой шаг в направлении идеалов Эллады.
Рассказываю ему о футбольном матче…
– Первый в истории страны, – моментально схватывает суть Мавроматис.
– Да, – киваю с невольным уважением, – сперва просто «Пересыпь» – «Молдаванка», но в перспективе я вижу полноценные футбольные клубы.
– Мецентство… – он разгладил усы, – жди!
… если Абрам Моисеевич увидел предстоящий матч как коммерческое предприятие, и предпочёл обсуждение его в тиши кабинета, то греки рассмотрели перспективы политики и национального… чего бы там ни было! Самое шумное обсуждение, и всего через час вопрос о меценатстве решён.
А ещё – создано спортивное общество «Эллада». Без моего участия, даже и формального. Немножечко даже и тово… обидно!
– … с русскими торговцами проще всего оказалось, – рассказываю по возвращению приткнувшейся слева-сбоку Фире и братьям, – но и отношение снисходительней.
– Это как? – поинтересовался Мишка.
– Ну… Абрам Моисеевич такой себе жид жидовский, што ажно подбешивало, но и мою выгоду немножечко учёл. Членство это, штука ни разу не бесполезная.
– Греки всё через своё эллинство и национально-культурное, – продолжаю, сжав слегка тёплую Фирину ладошку, скользнувшую мне в руку, и отпив горячего зелёного чаю, к которому пристрастился совсем недавно, – На равных, но тут же в сторонку, и даже мыслей… н-да…
– К русским купцам сунулся, – глоточек… дать попробовать Фире, которая никак не может понять всей прелести правильного зелёного чая, – выслушали молча, пару вопросов задали, да и ступай себе!
– А…
– Участвуют, – понял я Чижа, – так просто… настроение.
– Я так и не понял, – подал голос с лежанки Мишка, – жид это лучше оказался?
– Да нет же! Никто не лучше! Так… национальные особенности. И все – раздражают!
– Возраст такой, – тоном умудрённого старца сказал Мишка, – когда раздражает всё.
– Ну… – жму плечами неопределённо.
« – Половое созревание» – высказалось подсознание. И, зараза такая, с картинками!
Событием года статья «Сладкая жизнь» в репортёрской среде не стала, но на событие недели, пожалуй, што и потянула! Может, и не самое главное, но одно из, так это точно! Напечатанная изначально в «Русских ведомостях», она вызвала определённый общественный резонанс, а чуть погодя статью перепечатали в «Одесских новостях» и десятке изданий вовсе уж провинциальных.
Успех не самый громкий, но он есть. Обсуждают на Молдаванке и Пересыпи, за шахматами в Дюковском парке, слышал на Привозе.
Ругают за излишнюю «Майн Ридовщину» и излишнюю литературность. Хвалят за ту же самую «Майн Ридовщину» и «Правду жизни». Говорят!
Хочется иногда выскочить, и крикнуть – я это, я! Я написал! Останавливает только понимание последствий.
Уйдёт свобода. И так уже… иду иной раз, и шепотки за спиной. Такая себе знаменитость, масштаба Молдаванки и чуть-чуть за пределами. Дружба с серьёзными людьми, песни мои, танцы с драчками. Ну и деньги, да.
Чуть больше, и всё. И так уже иногда бровки подымают – дескать, чего это я босиком изволю шлындать? Приличные люди так…
Иногда одними бровками высказывают, иногда и словесно, особо одарённые. Ну да я в таких случаях тоже не стесняюсь. Выражение «сексуально-пешеходный маршрут» от меня подхватили. Н-да… впрочем, даже и горжусь немножечко!
А чуть больше, и всё. Полная узнаваемость и тыканье пальцами.
Не славы и тыканья хочется, а – на равных!
Так и не приняли меня в репортёрском обществе Одессы без дяди Гиляя, отдельно. Приду в редакцию, так руки жмут, хвалят за фельетоны и карикатуры, спрашивают о творческих планах. А дальше ни шагу. Ни в гости пригласить, ни на лодочную прогулку. Улыбаются… Ну да я и не напрашиваюсь. Понимаю, што как ни крути – возраст. Сложно со мной. Улыбаться можно, а скажем… о бабах? Или водки выпить? Вот как держаться, а?!
Откроюсь, так ещё хуже. Обезьянка дрессированная, Попугай говорящий. Диковинка.
Так и живу.
Шестнадцатая глава
В Одессу пришла чума. Газеты скупо описывали «… отдельные случаи…», но самое множечко осторожной паники в городе таки возникло.
— Каждый год такое, — фаталистично пояснила тётя Песя, делая ножом рыбу – во дворе, как и положено у одесских хозяек по возможности. Потому как запахи и чешуя, они в доме ни к чему, — Фирочка, золотце, пальцы осторожней!
— Ай! – тонкий палец отправился в рот, а большие глаза набухли лёгкими девчоночьими слезами.
– Ну шо ж такое! – всплеск полными руками, и суета вокруг, с выниманием и осматриванием пальца, – До кости зарезалась, да кожу чуть не лоскутом сняла! Сиди уж, помогальщица. Руки помой, да перевязать надо. Егор, где там ваши травки? И Санечку!
Я рванул с места, и минуту спустя воротился назад с братом. С прошлого ещё года тётя Песя прониклась нешуточным уважением с травническим талантам Саньки, пару раз напророчив ему карьеру фельдшера. В этом годе её перемыкает иногда на совместительстве художницкого и докторского талантов Чижа.
Улыбает немножечко от таких простеньких манипуляций, но иногда таки задумываюсь, а почему бы и не да? Не так штобы всерьёз, но какие-нибудь фельдшерские курсы, так совсем даже и не лишние. Мало ли вдруг што, а тут ещё одна профессия.
— … каждый год, — повторила она, когда улеглась суета, — потому как город южный, портовый, контрабандистский. Шо хочешь делай, а наглухо не перекроешь! Да ещё власти!
– А што с ними? – не понял я.
– Как?! — тётя Песя всплеснула руками, не выпустив ни рыбы, ни ножа, -- Ты ничего и никак? На Привозе все о том говорят, так я тебе скажу, надо чаще в люди слушать!
– Такой золотой мальчик есть… ну то есть не мальчик уже совсем, – поправилась она, – но таки золотой, и даже немножечко у нас! Есть, а не когда-то, только сильно не здесь. Мордхе-Вольф, Хавкин. Я даже знала его почтенную мамеле, Розалию Ландсберг! Представляешь?! Здоровались вот так запросто. А он взял, и открыл! Но не у нас, а там, потому што здесь православие и препоны, а там как хочешь!