Василий Панфилов – Отрочество (страница 19)
« – И дешёвые» – вылезло подсознание.
… вполне годные.
– Надо будет патентовать, – подытожила тётя Песя, не прерывавшая до этого момента наш разговор, – Я таки понимаю, шо ты не последний шлемазл, и догадаешься об этом без старой мине, но напомнить считаю надом!
– Хм… – считать себя шлемзлом отчаянно не хочется, но признать таки надо, шо местами и да! Не догадался. В смысле, потом бы до мине точно дошло, но это могло бы стать сильно потом, потому как работать привык во дворе, перед чужими глазами. И вообще, не скрываясь. А народ здесь хоть и да, но таки ушлый не в меру, и до денег такой себе нюх, шо не у каждой охотничьей собаки имеется! Со всем уважением обкрадут, и даже с немножечко приязнью.
– Я таки всё понимаю за деньги и науку, – тётя Песя решительно убрала со стола бумаги и начала раскладывать еду, – но давайте об этом немножечко потом, и лучше бы завтра!
Четырнадцатая глава
— Цирк с конями приехал, — засмеялась тихохонько Фира, глядя на дядю Гиляя, устроившего во дворе превеликий шум и беспорядок. Как-то так получилось, што вот – въезжает извозчик, с подножки экипажа легко соскакивает массивная фигура опекуна.
А потом — разом! Закаруселило вокруг! Санька вокруг опекуна щенком весёлым прыгает, разрумянившаяся тётя Песя встречает, и чуть не весь двор вокруг гомонит. Такое себе ай-на-нэ при встрече цыганского барона, только на жидовский лад.
Владимир Алексеевич елью рождественской в центре двора высится, и только хоровод вокруг. Разом со всеми успевает говорить, сувениры раздаёт, на вопросы отвечает, с извозчиком спорит о достоинствах донских лошадей.
Я степенно, как и положено взрослому, подошёл… и взлетел в воздух! А потом ещё!
— Сикилявка! – меня опускают на землю, – Напружинь руку!
– Песса Израилевна! Кормить и гонять! – не отпуская напружиненный бицепс, говорит опекун истово закивавшей женщине, — Эка тощая оглобля! Правда, жилистый, этого не отнять. Хотя насчёт гонять, он и сам себя загоняет, но кормить, хоть бы и через клистир! А то знаю его привычки — не есть, как заучится иль заработается.
— А ты, – он поворачивается к Фире, – да никак ещё больше похорошела? Ну, не красней!
– Хая! — взмах могучей длани, -- Поспрашивал по тому делу, вот!
Рубин, а в девичестве Коэн, благодарно принимает письмо, а дядя Гиляй не останавливается, такой себе смерч по двору закружился.
Извозчик коня вожжами тронул, а сам оглядывается через плечо то и дело. Интересно! Так и уехал с повёрнутой шеей, ухмыляясь в густую бороду.
За богато накрытым столом байки, размахивание руками, пученье глаз… но культурно! Никаких тебе чавканий при этом, брызганий и спешки. Вот как, а?!
Умял чуть не больше всех нас, и по животу себя похлопал с довольным видом.
– Не был бы я счастливо женат… и подмигивает зардевшейся Фириной мамеле.
– Да ну вас, – и ручкой от него отмахивается этак кокетливо, а сама глазами стреляет. Такая себе крепость, с открытыми воротами и чуть не проломами в стенах.
– Ну-с! Господа хорошие, – напившись чаю, он поглядел на нас с Санькой, – рассказывайте!
Ну мы и наперебой! Про якобы падение Мишкино с сарая. Врём! И опекун понимает, што мы врём, и мы понимаем, што оно понимает… Искорки только в глазах, насмешливые и понимающие.
Вроде как правила игры такие – врать в подобных делах, преуменьшая перед родителями реальную опасность. Ну или опекунами, дедушками-тётушками, не суть.
Вот и в нашем случае – он думает, што всё понимает, и на самом деле Мишка сломал ногу несколько более авантюрно. А про плановую операцию, загодя продуманную и осуществлённую – не в курсе. Гм… наверное.
– Значит, баббит? – он поднял коляску на стол в мастерской, и начал внимательно рассматривать конструкцию, – Интересное решение. Складывается?! Хм…
Немного повозившись, дядя Гиляй легко сложил коляску и разложил обратно. Взвесил на руке, поставил на пол, и с некоторым сомнением надавил на сиденье ладонью.
– Ну, для детей…
– А вы сядьте!
– Н-да? – и такой себе вопрос ехидный в глазах!
– Ручаюсь!
– Ну… – без лишних слов он опустил своё массивное тело на сиденье, придержав сперва часть веса на подпружиненных ногах, – хм…
Приподнял ноги, поставив на подножку, и раскачался в кресле. Прислушался к ощущениям и проехался по мастерской туда-сюда.
– Сколько, говоришь? – поинтересовался он.
Называю цену, и добавляю:
– Это именно детали и материал, без учёта стоимости труда. При массовом же производстве цена должна стать значительно ниже.
– Да и квалификация, я гляжу, особо не требуется… так?
– Так.
– Умная женщина, – отозвался опекун, и я не сразу понял, што оно говорит о тёте Песе, – значит, патентовать?
– Ага! – я с готовностью передал бумаги, – В нескольких вариантах расписал. С баббитом, с шарикоподшипниками, ну и так… всякое. Основные принципы.
– Перевести твои наброски в полноценные чертежи, оформить техническую документацию должным образом, и уже потом патентовать. Н-да… интересно живём!
– И… – смущаюсь немножечко, но чортово подсознание! – Можно как-нибудь так, штоб через Швейцарию закольцевать? Ну… генеральный патент и всё такое…
– Понятия не имею, – честно ответил дядя Гиляй, – но скорее всего да, только зачем?
– А война? – неловко жму плечами от собственной нехорошей меркантильности, но отступаться не намерен, – будут враги кресла выпускать? А деньги? Если я представитель враждебного государства? Я так понимаю, шо выплат либо вообще не будет, либо заморозят до конца войны, притом с неясными перспективами.
– Хм…
– Да не жадность! – вспыхиваю порохом на упрёк… которого, собственно, и не было. И уже спокойней... – просто зачем дарить врагам свои деньги? Я лучше их на благотворительность здесь потрачу, ну или ещё как-то, но не в чужую штоб пользу.
Владимир Алексеевич покивал раздумчиво этак, и мне снова – неловко! Вот почему, а? Вижу ведь, што они ни разу не в упрёк, да и што плохого-то? А совестно почему-то, будто деньги эти не вполне честные. Вот почему, а?!
Даю сам себе обещание, што часть, и немалую, на благотворительность выделю, и немножечко успокаиваюсь.
Мишка иссера-жёлтый, и весь его загар сошёл, как и не было. Тощий стал, руки-ноги-палочки, живот до хребта впал, и только глаза по-прежнему ясные, живые.
– Вот, – сказал он смущённо Владимиру Алексеевичу, когда его пересадили на кресло, – зато теперь хромать не буду.
Опекун выразительно глянул на нас с Санькой, и хмыкнув, покатил Пономарёнка к выходу. На улице Мишка зажмурился от солнца, отвык уже. Глаза сощурил, на лице улыбка… да так и задремал.
– Мы разве здесь? – сонно удивился он новой квартире.
– Переехали, – негромко отозвался Санька, – со второго этажа на первый, штоб коляска твоя проезжала. Тут и порожек всево ничево, а на второй этаж всё ж таки высоковато.
– Спасибо, – негромко, но очень выразительно отозвался Мишка, и снова закрыл глаза.
Доктора сказали, што выздоравливает он быстро и уверенно, но пока так – утомляется за пять минут разговора, и в дремоту.
– И за такое ещё и доплачивать! – покачала головой зашедшая к нам тётя Песя, поджав губы с самым непримиримым видом, – Ханна совсем как не русская! Содрать двадцать пять рублей за временный переезд самой сибе в лучшие условия, это таки совсем нет слов, кроме нехороших! Шоб у неё в животе месили и пекли сдобную халу, а из задницы выходила только маца!
– Да ладно, тёть Песь, – примирительно сказал Санька, – мы сами согласились!
– Согласились, – фыркнула неутихомиренная тётя Песя, – Да штоб у неё все сыновья ислам приняли, и мать-жидовку прокляли, а дочери христианство, да в монастырь ушли девственницами, замаливать грехи своей мамеле!
Замахав руками, Санька выскочил на улицу, фыркая от сдерживаемого смеха.
Из патентного бюро вернулся ближе к вечеру, вымотанный чуть не наизнанку.
– Дядя Гиляй до Косты пошёл, – ответил я на немой вопрос Саньки, – собрались… куда-то. Официально – на ночной лов рыбы.
– Зная этих двух, – тихонько отозвался не спавший Мишка, – это может как обычная рыбная ловля, так и взятие на абордаж сторожевого судна османского флота.
Санька захихикал, потом поперхнулся и задумался, нахмурив лоб.
– Да ну, абордаж… – нерешительно протянул он, – хотя…
– Ре… – засмеялся я, не в силах выдавить слова, – репутация! А?!
Отсмеялись, и я начал делиться впечатлениями.