Василий Панфилов – Отрочество 2 (страница 25)
Не договорив, земец резко нагнулся, взял свою драную куртку и удалился с видом человека, оскорблённого в лучших чувствах. Вся его худая спина и напряжённая шея, даже сама походка, выражали оскорблённое самолюбие.
– Кхм… – прервал бесконечный рассказ Вениамин, заулыбавшись смущённо и показывая кариозные кривые зубы, – право слово, неудобно вышло. – Я думаю, Николай Ильич не хотел никого обидеть, но в самом же деле – кажется совершенно естественным, когда люди заняты делом, к которому они предназначены. Вот он и…
– Неужели?
– Да-с! – воодушевился уже изрядно нетрезвый Вениамин моим участливым вниманием, – Каждый человек должен заниматься предназначенным ему делом, не ропща на Бога и не завидуя представителям высших сословий…
Я слушал, искренне недоумевая – это он всерьёз? Нам? А… бренди на пустой желудок! Што на уме, то и на языке?
– … мне, право слово, бывает неловко, – рассуждал он с превеликим апломбом, – но такова природа человека! Один, рождённый в курной избе от людей, ведущих жизнь мало отличимую от скотской, и другой – рождённый от благородных родителей, буквально с молоком матери впитывающий высокие моральные ценности…
– Ага, – сказал я, дошивая башмак, – держите, Вениамин. И… ступайте. Здесь вам больше не рады.
– Я… – осёкся внезапно тот, – вы не так… простите.
Так и не став одевать второй ботинок, Вениамин ушёл, ссутулившись и бормоча што-то на ходу. Мясо на углях, и без того пережаренное, начало уже дымиться, а потом и затлело.
– Вот и поговорили, – хмыкнул Мишка, выплёскивая остатки чая с заваркой в заискривший костёр.
– Здесь заночуешь, или в коммандо пойдёшь?
– В коммандо, – брат потянулся, вставая, – доброй ночи.
– Доброй.
– Хуррай!!! – боевой клич англичан разорвал сверчковую тишину ночи, и сразу – выстрелы, звуки рукопашного боя, стоны умирающих, полное боли ржанье лошадей, задетых пулями в сумятице боя.
Упав с полотняной своей постели, я как был в одном белье, так и выскочил на улицу с карабином в одной руке, и бутылкой бренди в другой. Алкоголь – в тлеющие угли костра, выдернув пробку зубами, и туда же – ворох травы, предназначенной для утренней растопки.
– Дрова! И виски на них! – напрягая на шее жилы и силясь переорать ночной бой и свой испуг, кричу Саньке, выскочившему из палатки на четвереньках, – Свет!
– Пресса! Некомбатант! – выскочивший на меня ополченец Мафекинга не слышит, в глазах боевое безумие, длиннющий штык блестит самым устрашающим образом, выпад…
Выстрел! Мёртв. Набежавшие товарищи его не хотят слышать моих криков, видеть надписи «Пресса» на палатке, различимых вполне в разгоревшемся алкогольном свете костра.
Падаю, заметив направленную в мою сторону винтовку, в падении пытаюсь повернуть своё оружие…
Вспышка выстрела, и Санька на фоне костра, вылетевший из палатки с револьвером в руке. Широкий замах, и бутылка с алкоголем летит в голову второму стрелку. Оскалившись, тот отбивает её дулом винтовки, потеряв на секунду концентрацию, и я, покатившись ему под ноги, заплетаю их, валя бритта наземь. Подвернувшимся под руку поленом – по голове! Н-на! Ещё! Ещё!
Вскакиваю, и успеваю, подхватив чужую винтовку, отбить штыковой выпад, да по всем канонам фланкирования – длинным коли! Винтовка застряла то ли в позвоночнике, то ли меж рёбер, и я, оскалившись совершенно безумно, приходя в полное боевое неистовство, уперевшись босой ногой в кровящий живот, выдёргиваю штык.
Приклад – к плечу, выстрел… осечка. Всем своим телом посылаю винтовку как копьё, и она вонзилась в британца, опрокинув на красную африканскую землю. Закачалась в такт скребущим движениям умирающего, гипнотизируя…
Выстрелы, выстрелы, перекаты и паденья, скалящиеся в зверином неистовстве лица врагов перед самыми глазами, и в голове только – Санька, Санька…
В себя пришёл, когда ночную вылазку англичан совершенно отбили, и почему-то – с саблей в руках. Нижнее бельё моё совершенно испорчено порезами, грязью, своей и вражеской кровью, да прожёгами от раскатившихся углей из костра. Босые ступни в ожогах, кожа местами содрана… убей, не помню! Будто сапогами подкованными сверху по ногам, но в памяти – вот ничегошеньки!
– Жив, – одними губами шепчу, видя Саньку с ружьём, такого же… колоритного, и ответная облегчённая улыбка в ответ. Живы!
«– Мишка!?» – но несколько минут спустя тот уже прибегает к нам в составе коммандо. Все – живы, и это главное.
Обувшись и накинув приготовленную к стирке одёжку, я пошёл проведать земляков… и снял шапку при виде мёртвых тел. По лицу Вениамина, разрубленному через рот наискось, уже ползали какие-то насекомые.
У Николая Ильича размашистым движением штыка распанахан живот, и кишки частично вылезли наружу. На лице застыла мука, в закатившихся глазах весь ужас долгого умирания.
Остальные… не лучше, совсем даже не лучше. Не аккуратненькая дырочка от пули в сердце, а последствия боя накоротке – с вылезшими кишками, разрубленными головами, и размозжёнными выстрелами едва ли не в упор черепами.
– Ничево не успели, – сумрачно сказал бледный с прозеленью Санька, разглядывая тела, – как свиней, право слово… Ни один за оружие даже схватиться не успел. Напишешь родным?
– Пф… – из меня будто вынули воздух, и настроение препаршивое сразу. Отчаянно не хочется, но такова репортёрская обязанность, совмещённая с земляческой. Даже и братья не поймут, ежели отверчусь от сей докуки, хоть на што ссылайся.
Врать… потом не единожды отвечать на письма родных и друзей, выдумывая какие-то подробности, возможно – встречаться с родителями, невестами и жёнами. Снова врать, рассказывать о нашей с ними приязни и высоких человеческих качествах…
– Напишу, – нахлобучиваю шляпу на голову, сжимая зубы едва ли не до хруста, – как и положено в таких случаях: умерли героями, ценой своей жизни предотвратили…
Мёртвые подождут, и я, оставив тела земляков, вместе с Санькой до самого утра помогал обихаживать раненных. Их много, да и убитых немало – свыше семидесяти, што очень существенно по результатам всего-то ночной вылазки.
Ну да старая история: насколько хороши буры в маневренной войне, и выше всяческих похвал как стрелки, настолько слабы они в столкновениях накоротке. Не потому, што трусливы, а потому, што не обучены – ни тактике, ни штыковому бою, ни… Да собственно, у них и штыков-то нет.
… и медицины, к слову, тоже. Все почти медики – из европейских волонтёров, а в исконно бурских коммандо нет ни единого санитара. Все их действия в случае ранения – перевязать кое-как, останавливая кровь, да отправить раненого в ближайший город, а то и просто – домой. Выздоравливать… Сколько таких истекло кровью по дороге!
«– Белые дикари!»
Бурские женщины хлопочут деловито, суют к ранам какие-то травы и чуть ли не… куски мяса? Бр-р… а может, и не показалось – у них в ходу такие народные средства для лечения ран, как желудок свежеубитого козла, к примеру. Што они там прикладывают, какие части туш, и главное – чьих… ничему не удивлюсь.
Средневековая медицина века этак шестнадцатого, да наложившись на африканские реалии и снадобья аборигенов, способны породить редкостные химеры, отчаянно порой препротивные.
Растрёпанная немолодая женщина в нечистом застиранном платье, из-под подола которого виднеются нижние юбки, едко пахнущая застарелым потом и порохом, перевязывает мужа чем-то… народным. В ход идёт, как я успеваю увидеть, какая-то трава, а в качестве перевязочного материала – холстины непонятного происхождения и сомнительной чистоты.
Я по соседству пользую африканера из городских, и мы – представители двух полярных школ медицины, косимся друг на друга с видом полного превосходства.
Закончив перевязывать и перейдя к следующему, успеваю заметить, как добросердечная христианка, присев рядом с «моим» раненным и коротко переговорив в ним, суёт ему што-то под повязку.
Дёргаю шеей, но наученный опытом, не лезу. Он мне не сват, не брат… хочет – пусть!
Загружая несколько завонявшие тела земляков на одолженную бурами повозку, остро пожалел об отсутствии близнецов. Вот бы где пригодилась их физическая сила! Увы.
Товия с Самуилом с моего молчаливого благословения курсируют ныне между Преторией и нашим лагерем, занимаясь перевозкой всего и вся, и мелочной торговлей до кучи. Приглядываются, принюхиваются, пробуют то и это. Выйдет што толковое, так и хорошо, а нет… тоже опыт.
От прикосновения к мёртвому телу замутило, но желудок пуст, и потому – обошлось. В версте от лагеря выкопали глубокую, штоб не достали падальщики, могилу. Тяжёлая глинистая земля с каменьями поддавалась плохо, и руки у всех троих стёрлись совершенно.
– Ну… покойтесь с миром, – сказал я, кидая на тела первую горсть. Санька забормотал привышную молитву, с ранешнего детства знакомую любому крестьянину, и в могилу полетела земля.
Дойдя до половины, остановились и сожгли немного пороха – вроде как запах этот отгоняет зверьё, хотя надежды на это не очень и много. И аммиака с той же целью… Ну может, и не выкопают гиены. Хотя надежда в основном на основательную глубину.
Вернувшись, отмылись старательно, экономя воду, и я Санькой направился на встречу Снимана[ii] с Баден-Пауэлом[iii].
Военачальники встретились на нейтральной территории, в окружении нескольких штабных каждый. Нелюбезный Сниман со своей окладистой мужицкой бородой, мешковатым костюмом и своеобычным для буров видом неухоженности, резко контрастировал с подтянутым, щеголеватым полковником.