Василий Панфилов – Отрочество 2 (страница 27)
– Баасы! – белозубо улыбнулся нам упитанный кафр при конюшне Маркса, занимаясь лошадьми. По старой, московской ещё привычке, кинул ему мелкую монетку, отчего улыбка стала такой, што ещё чуть, и морда пополам!
– Ох-хо-хо, – простонал Котяра, слезая с мерина и выгибая ноги колесом. Поленился человек намазаться мазью после дневного перехода, вот и результат!
Помывшись и отобедав вместе с нашими гостеприимными хозяевами, Котяра решительно удалился в спальню, отказавшись в ближайшие дни выходить иначе, чем к столу или по нужде.
– Я этакой раскорякой намереваюсь отлежаться, – доложил он нам с постели, где лежал поверх брюхом, расставив голые ляжки самым бесстыдным образом, – только книжечку какую дай!
Получив искомое из библиотеки Берты Маркс, где на немецком (который только и разбирал Иван) были дамские романы и сочинения однофамильца наших хозяев, шулер завздыхал и заворочался, тасуя перед глазами книги, выбирая одну гаже другой. Оставив явно наугад какую-то, с яркой обложкой, где была изображена роза и кинжал, он открыл её с самым тоскливым видом.
– Ладно, – не выдержал я, – зайду нынче представиться к русскому военному атташе и миссию красного креста, спрошу чего-нибудь для тебя!
– Спаси Бог! – просиял Котяра.
Полковник Гурко, русский военный атташе у буров, занимал небольшой двухэтажный особнячок на окраине города, где на первом этаже была приёмная и канцелярия, а на втором – покои самого Гурко. От Берты Маркс мы уже знаем, што это крепкий мужчина среднего роста, с щегольской бородкой и усами, достаточно крепкий и весьма любезный.
Подъехав верхами, скинули поводья на коновязь и присоединились к ожидающим аудиенции. В этой пёстрой толпе были местные дельцы, одетые в штатское русские офицеры и добровольцы из гражданских вперемешку с вовсе уж непонятной публикой.
Одеты многие не по погоде, а по моде – весьма щеголевато, без учёта здешней жары и влажности, отчего потные лица, на которых осела красноватая вездесущая пыль, смотрятся достаточно жалко. Платки, коими протираются физиономии, совершеннейше уже угвазданы, а кожа лица растёрта до раздражения. Волосы под шляпами потные, по шеям струйки, одежда влажная, вид совершенно непрезентабельный.
– Панкратов Егор Кузьмич, репортёр, – представился я, а следом за мной и Санька.
– … наслышаны…
– … позвольте поинтересоваться…
– … не первый день…
Разом все навалились, и я ажно назад отшагнул. Вопросы, вопросы… оказаться «старожилами» для людей только прибывших, лестно и немножечко нервно. А ну как примет неверное решение, в коем обвинит потом меня? Есть же… публика!
Рассказывая о здешних реалиях, слышали подчас и вещи откровенно забавные.
… - полк бросил, – жаловался красивый поручик чуть не со слезами в голосе, – место полкового адъютанта! Ну ладно не при штабе… но дайте мне хоть роту!
С трудом держа улыбку, попытался объяснить, что знание устава и тактики европейских войн, с передвижением колоннами, это конечно, передовая мысль военной европейской науки! Но вот беда… буры, возьмись они придерживаться оной, быстро закончатся.
– Как же они воюют!? – деловито поинтересовался не столь нудливый товарищ поручика.
– Так… охотницки, – жму плечами, – я, господа, ни разочка не военный, и потому не могу судить о том профессионально. Но стрелки они отменные, умеют недурственно маскироваться на местности, и поразительно неприхотливы. Приедете в войска, всё увидите.
– Рядовым?! – возмутился поручик.
– Право… меня зовут не Крюгер и даже не Де Ла Рей! Не могу сказать.
Поручика оттёрли, и снова – вопросы – вопросы…
– Минуточку, господа! – прервал я их, – Прошу всех желающих встать рядом для группового портрета!
Сделал несколько фотографий, добился своего – сперва существенного потепления отношений, а затем и допуска вне очереди.
«– Всё ж репортёр, господа! Да ещё и пребывающий в Африке не одну неделю! Думается, атташе от такой аудиенции сумеет найти для себя немалый толк, а следовательно, и для всех нас!»
Полковник оказался деловит и любезен, показавшись человеком вполне дельным и компетентным. Впрочем… будем поглядеть! «Казаться» людей этой породы учат хорошо, а вот с делами по-всякому.
Несмотря на любезность, держался он достаточно сдержанно, с этаким… не то штобы холодком, а будто стенка между нами, не предполагающая сближения.
«– Пёс царский!» – вякнуло подсознание, когда я прощался с полковником.
Внизу – снова вопросы, уже додуманные и дополненные. Отвечаю, как могу – чаще просто рассказываю, к кому можно обратиться, куда пойти, как проехать…
– Егор!
– Дядя Фима! – трясём друг дружке руки и обнимаемся, прервав разговоры с добровольцами, – Мой тебе шалом!
Перескакиваем на идиш – машинально, без всяких задних.
– Привёл таки пароход с медикаментами и ещё с чуть-чуть, – рассказывал Бляйшман, – потому как деньги и гуманность в одном, это наше всё! Такое, скажу тебе, интересное было! А Санечка… Санечка!
Он перескакивает к брату, многословно выясняя – хорошо ли идут дела, как кушает?
– … а вот письмо! Помнишь!? Та хорошая девочка, умненькая с золотым сердцем! Да! Пока совсем нет через память! Эстер велела передать…
Счастливый от нечаянной, но такой хорошей встречи, ловлю взгляды добровольцев, и…
… вот только што, минуту назад – на равных. А сейчас – от пренебрежения до льдинок в глазах, и совершенно английские у всех физиономии. С жёсткой верхней губой.
Так вот.
Глава 19
Подъехав к расположению Русского добровольческого отряда Красного Креста, спешился, кинув поводья на коновязь, и неспешно, блюдя себя, подошёл к Ваське Ерохину, смолящему самокрутку неподалёку от входа. Усталый, с разводами пота по спине, на груди и подмыхами, проступающими солевыми разводами, но – в высочайше утверждённой форме! Хоть в обморок вались, а себя блюди!
Работы у них хватает – госпиталь только начал разворачиваться, а потянулись уже первые пациенты, всё больше иностранные волонтёры и… пленные англичане. Буры предпочитают лечиться дома.
– Здрав будь!
– Здоровее видали, – переложив самокрутку и вертанув по сторонам головой на отсутствие начальства, протянул Васька потную руку, бережно пожимая мою своими клещами.
– Охотно верю! – засмеялся я, задирая голову ввысь. Рядовой Павловского полка, прикомандированный в отряд санитаром, возвышается надо мной этакой башней, чуть не полторы головы выше, и в отряде все санитары такие здоровилы. По габаритам отбирали, даже и для гвардии выдающимся, да по благообразному облику. Внушают!
Со мной у них отношения сложные – парни упорно делают вид, што не знают, будто я – враг ево Величества и преопаснейший для самодержавия тип, как писали газеты из тех, што в позиции к любой оппозиции. Знать не знают… ибо газет не читают и политикой не интересуются! ВотЪ!
Общаются же вполне охотно, но сразу строжают ликом и голосом, стоит показаться людям начальственным. Вид такой делается – с прохладцей, мал-мала казённый. Вроде как по землячеству общаемся, и сугубо по моей пользе для отряда, а так ни-ни!
Впечатления каких-то необыкновенно верных слуг Величества не производят ну вот ни самомалейшего! Просто здоровенные весёлые парни, очень неглупые и хваткие, хотя и с изрядно замусоренными словесностью[i] мозгами.
– Карл Августович на месте?
– Уехал провизор, – охотно отозвался Васька, с благодарностью принимая от меня переданную всему купманству немаленькую коробку с сигарами, – аккурат полчаса как! С Амалией Фридриховной и этой… Адель-Елизаветой, из сестричек которые. Они с самово начала вместе хороводятся, по землячеству лифляндскому. Мишку Соболева взяли, вроде как сопровождать, да на прогулку верхами по окрестностям. А тебе што за дело?
– Да дело и есть, – отзываюсь задумчиво, – по медицинской части.
– Пароход жидовский? – Васька в курсе всего и вся, – И чего только с ними хороводишься? Жиды, они и есть жиды!
Звучит не оскорблением, а заученным с детства, и – любопытством отчётливо пахнуло.
– Жиды, – тянусь вверх, – и што? Я от них плохого не видал.
– Ну… – тянет Васька.
– Гну! – перебиваю ево тягучие мысли, – Я не говорю, што все хорошие, и в жопу надо каждого целовать! Народ как народ, не хуже и не лучше других – ежели понимать.
– Угу, – гвардеец делается задумчив, я едва ли не слышу, как в голове медленно вертятся его основательные, тяжеловесные мысли. Он не дурак, ни разу не… просто не привык думать. Сперва папенька, да старшие братья, потом фельдфебель и прочие отцы-командиры.
– Понимать, – повторяет он, – угу… Красивая?
– Да… – и вздыхаю, – очень! Так где, говоришь?
– К шахтам Дирикса навроде, – наморщил тот лоб, – какие-то там… пейзажи! Адель, она вроде как рисует.
Санька, услыхав о выездке, подхватился легко, наскучив немало сиденьем в городе. Короткие сборы – оружие, баклаги с водой, запас еды и медикаментов, и готовы!
– С подходцем хочу, – объясняю брату, покачивающемся в седле близь меня, пока лошади шагом идут через город, – ты художник, да с именем каким-никаким, и стало быть – к Адели подойти можешь, но без ревности по малолетству. Похвалишь там…
– А есть за што? – ехидно отозвался он, лукаво щуря обгоревшие веки – рисовал давеча, да шляпу скинул и забыл, увлёкся. Теперь припухшие да заплывшие – узкие, будто китайцы в ближней родне затесались.
– Ну… найдёшь! – жму плечами, не пытаясь продумать всё до мелочей, – А я к провизору. Вроде как посоветоваться…